Законы Б.Брэда

Странный пассажир

Обычный полет 36-го года. Две тысячи, конечно.

Обычные пробки на Ленинградском шоссе  как всегда портят настроение. Если выезжаешь на вылет с запасом, то припрешься «ни-свет-ни-заря». Если не рассчитываешь на пробки, то можешь опоздать. Бывало что, и  двигатели на бегу к самолету запускать приходилось. Благо дистанционное управление позволяет это делать.  Сегодня не тот случай, но понервничать в пробке между третьим и четвертым терминалом пришлось.  В таком состоянии раздражает все и кофе недостаточно горячий, и механик заправку не закончил, и компьютер болтлив без меры. Еще на подходе к самолету включаю голосовое управление, а оттуда:

Случай в Гандере

Дело было давно, когда еще доллары были деньги, а за суточные, что платили нашим соотечественникам за рубежом, некоторые из этих соотечественников, покупали машины, квартиры на зависть соседям, социалистический рай не покидавшим. Рассказ пойдет об экипаже большого грузового воздушного лайнера. Экипаж грузового лайнера это что-то среднее между родственниками не по крови и друзьями поневоле. Наш экипаж ничем особенным от других не отличался. Просто так сложилось, что это истории произошла именно с ними. Хотя могла произойти и с любым другим экипажем, который в определенное время попал в город Гандер, что на Ньюфаундлендщине. А время было определено пределом терпения начальника таможни в местном аэропорту. Терпение же начальника таможни испытывали именно экипажи русских грузовых самолетов.
«Ну, сколько можно возить спиртное, когда известно, что это запрещено. Когда в местном магазине можно, пусть и дороже чем на материке, приобрести любой напиток. Будь-то бурбон или скотч. Да, та же водка в ассортименте. Так нет! Везут через границу. Явно продавать. А зачем же ещё? У них у русских, наверно, этой водки столько, что они и умываются ею» - с раздражением думал начальник. А его подчиненным приходится в каждый прилет русского грузовика семь, а то и десять, бутылок спиртного изымать, оформлять, упаковывать и потом при вылете возвращать под роспись. Будто у них других дел нет, как пресекать продажу русскими водки в славном городе Гандере. Хватит, пусть полиция этими русскими занимается. Только нужно чтобы наверняка поймали, не упустили. Пусть возьмут одного - двух с поличным на продаже спиртного. По местным законам срок впаяют. Вот остальным и неповадно будет. И будет опять у нас на таможне тишь-да-гладь. В это время в кабинет начальника зашел дежурный за бланками изъятия.
-Уже двадцати бланков на рейс не хватает! На мониторе что-то больше тридцати бутылок получается. Не сок же они везут. Сейчас задерживать будем.
«А, вот и тот случай!» - радостно подумал начальник.
-Отставить изъятие! - это уже дежурному, - мы их по другому научим. И потянулся к телефону связаться с полицией. Потом подумал, и звонить не стал.

Экипаж, о котором начальник таможни хотел сообщить в полицию, двигался к этой встрече своим путем. И пролегал этот путь из славного города Манагуа в Москву с посадкой и недельным отдыхом в знакомом нам городе Гандер. В Манагуа из всех достопримечательностей приметилась нашему экипажу только местная водка. Дешевизны необычайной и качество не худшего. Тем более суточные выданные в местной революционной никарагуанской валюте девать, кроме как на неё родимую, было некуда. Решили взять ящик. Пока торговались, то наторговали два, практически, за те же деньги. Эти-то 32 бутылки и привлекли внимание дежурного таможенника.

Уже пятый час на боевом посту, спрятавшись в укромном месте чтобы видеть все подходы к зданию общежития, где жили русские экипажи, стоял известный нам начальник местной таможни. Решив не делить с полицией лавры, он с парой своих ребят караулил, когда же русские пойдут продавать водку. Опыта начальнику было не занимать, и он был готов не одну ночь провести в засаде, но тут такая удача! В первую же ночь из гостиницы выскочил русский с сумкой через плечо и очень быстро побежал. Начальник дал сигнал своим ребятам одному остаться, другому следовать с ним. Распирало любопытство, кто же из местных покупает водку. А русский бежал уверенно, явно хорошо знал дорогу. Вот он свернул за угол и заскочил в гостиницу Синбадс. Ну, конечно. Здесь единственное место в округе, где работает в это время ресторан. Туда они водку и продают. Все срослось! Как же все оказалось просто. Наш детектив тихо вошел в гостиницу и встал в холе таким образом, что очень хорошо видел все происходящее возле барной стойки и был готов немедленно арестовать преступников. Ему уже явно представилась фотография в местной газете, благодарность от начальства, а может и повышение. Но то, что произошло дальше, просто не могло быть, потому что такого в природе не бывает…

Вернемся к нашему экипажу. Когда таможенник, вернувшись из кабинета начальника, не стал проверять их вещи, весь экипаж охватила легкая паника. А что теперь с этой тяжестью делать? Так надеялись, что, как обычно спиртное изымут на таможне, а потом на обратном пути выдадут. Бесплатная камера хранения. А теперь тащить два ящика в гостиницу, потом обратно. Но тут, на счастье, навстречу сменный экипаж. Который самолет погонит через Шеннон в Москву. Взмолился наш экипаж:
-Ребята, заберите хоть немножко. Невмоготу нам стока водки. А вдруг выпьем? А нам лететь через неделю!
Ребята оказались жалостливые, да ящичек и забрали. Ну, с одним-то ящиком полегче будет. В смысле не так тяжко носить. По две бутылки на брата. А в гостинице ещё один дружественный экипаж оказался. Тоже неделю сидеть здесь предстояло, только по пути на Лиму. Вот для аппетита перед ужином по 100 граммов дернули, и давай ужин готовить. Пока готовили, аппетит разыгрался, а картошка ещё не готова. Еще по соточке, чтобы заглушить аппетит. Так что когда ужин был готов, пришлось снова добавлять для аппетита. Потом за радость встречи, потом за хорошую технику пилотирования, точную навигацию, исправную матчасть, качественную связь и быструю загрузку. На этом водочка-то и закончилась.
-За все выпили пора, и отдыхать, - озвучил мудрое решение командир.
-А вот здесь я не могу с тобой согласится, - мягко, но настойчиво возразил штурман, - Баранку крутить ты умеешь, а считать до семи, ни фига.
-Ну, ты и дурак, - резонно возразили командир, - За что же мы не пили?
-Да, дурак. А что ты хочешь? Умного к умному, а меня к тебе! А не пили мы за второго пилота.
-Не за кого, а за что? Что это он такого делает, за что можно выпить?– стоял на своем командир.
Но тут вмешался радист:
-Да, за суточные выпить нужно, за то что второй пилот нам суточные раздает и мелочь не тырит, - и выхватив из лежавших горкой на столе суточных три десятидолларовые купюры побежал в ресторан. Он боялся, что бар в ресторане закроется и тогда, уже точно, за суточные не выпьют. А это плохая примета, да и просто ему, как и штурману, сильно хотелось добавить. Запыхавшись, он заскочил в бар и, бросив на стойку три двадцатки, выпалил:
-One vodka, please!
Потом уже спокойно пошел обратно. В холле гостиницы он увидел немолодого мужчину, который с нескрываемым удивлением смотрел не него.
«Эмигрант, наверно» - подумал радист.


Но то, что произошло дальше, не могло быть в принципе… Русский бросил на стойку деньги и выпалил:
-One vodka, please!
То есть он не ПРОДАВАЛ, а ПОКУПАЛ водку.
«32 бутылки водки не хватило семерым мужикам на пять часов!» размышлял наш несостоявшийся герой,- «Так, сколько же водки их армия выпивает? Вот почему они бедно живут. Попробуй на столько водки для армии заработай. Конечно, содержать такую армию тяжко, зато победить такую армию невозможно!».

Больше в славном городе Гандере водку у русских экипажей не изымали.


История эта, конечно, вымышленная и все совпадения случайны. Все имена персонажей, имена собственные, марки самолетов, машин и напитков, а так же слова и буквы придуманы автором.

Кто такие КОАЛА?

         Как-то Батер Брэд полетал в качестве наблюдателя в пилотской кабине суперсовременного самолета. Посмотрел он, что такое самолет, оборудованный компьютером. И сколько этот компьютер берёт на себя обязанностей пилотов. И как тяжело и нудно приходится пилотам сидеть и следить за работой компьютера. И спросил тогда старик Брэд пилотов суперсовременного самолета:

        -А знаете ли вы кто такие КОАЛА, и почему они так называются?

        -Ну, КОАЛА это такие медвежата, которые мало движутся и спят постоянно, - отвечают пилоты.

        -А почему они так называются? – спрашивает Брэд.

        -?!

       -Потому что КОАЛА это не слово. -разъясняет Батер Брэд, -  Это аббревиатура: Контролер Оператор Автоматики Летательного Аппарата. А поскольку, как Вы правильно заметили, вид у этих медвежат соответствует вашему, вот их и назвали в честь вас! КОАЛА!!!

Как запомнить старый анекдот?

Хороший анекдот это не просто смешной анекдот. Хороший анекдот это смешной анекдот рассказанный кстати.

            Долгое время я не мог запомнить анекдот,  который мне очень нравился. Анекдот такой:

            Прибывает поезд. На перрон из вагона выходит джентльмен. Смотрит на номер вагона. 1494. Какой хороший номер. Очень  легко запомнить. 1494-й год.  Год  открытия Америки. Проходит время  и после х-о-о-о-рошего посещения вокзального ресторана  этот же джентльмен возвращается к поезду. Безуспешно ищет свой вагон, а потом обращается к дежурному по станции и, слегка заплетающимся языком, задает очень уместный на перроне железнодорожного вокзала вопрос:

          -Не подскажите ли, любезный, в каком году Колумб открыл Америку?

           Вот именно год открытия Америки мне запомнить и не удавалось. А из анекдота, как и из песни слова не выкинешь. Или это уже будет не та песня и не тот анекдот.

И вот ровно через пятьсот лет после  того события, дату которого не смог вспомнить знакомый нам джентльмен, мне пришлось в составе экипажа самолета Ил-76 оказаться именно в той местности, которую Колумб открыл в 1494 году. Даже не просто в той местности, а в городе, который носил имя самого первооткрывателя, в городе Каламбус штат Огайо. И поскольку это самый большой в мире город, носящий имя джентельмена коему открытие Америки приписывается, центр празднований данного события был именно здесь.

В 1994 году, что американцы для простого гражданина России, что россиянин в Штатах, было событие не рядовое. И мы после недавнего падения железного занавеса только-только узнавали друг друга, одинаково удивляясь и тому, как мы похожи и как непохожи друг на друга. Поэтому к нашему прилету быстро образовалась очередь из местных жителей желающих показать нам свой город и свою страну в их лице. Нам показывали дороги, рестораны, магазины. Особенно последние, зная о пустых прилавках в России. Поэтому магазины показывались самые-самые. Но в самых-самых магазинах и цены такие же, самые-самые. Что особенно ощущалось при наших суточных в 25 американских долларов и  75 таких же американских центов. Конец этим экскурсиям по выставкам изобилия положил президент кампании, которая нас принимала, Майкл Вокгельт. В длинных шортах и в футболке навыпуск, с сильным англо-одесским акцентом, он, узнав, что я тоже «с ОдЕссы» резко перевел нашу культурную программу в более практичную плоскость.

-Езжайте к Фиме. На фига вам эти маркеты и моллы с заоблачными ценами. Фима своим хорошие скидки делает.

Ещё не зная, кто такой Фима и почему мы можем быть для него своими, мы уже его немного полюбили, как любили в то время все наши в соотечественники слово “SALE” и все что с ним связано. Фимин магазин располагался в негритянском квартале. Это был магазин при ломбарде или ломбард при магазине. Одним словом, все, что в ломбард попадалось, то в магазине и продавалось.

Теперь следует добавить, что перед посещением этого самого города Каламбус, мы несколько дней пробыли в ожидании самолета в городе Гандер, что на острове Ньюфаундленд. Это необходимо добавить для понимания реакции нашего радиста Саши Хренова на то, что первое он увидел, зайдя в магазин. Он долгое время обходил все магазины маленького Гандера в поисках бензопилы. А цены в Канаде много выше американских, а Гандер и для Канады дорогой город.  Поэтому, увидев на прилавке бензопилу, он по статусу самый англоговорящий член экипажа, вдруг забыл об этом своем статусе и спросил меня:

-Сань, я забыл, как по-английски спросить: "Эта бензопила работает?"

Не успел я сосредоточиться. Что бы помочь своему товарищу, как мы услышали ответ на ещё незаданный на местном, в данном случае английском языке, вопрос

-А вы так и спросите, - с тем же родным одесским говором ответил, сидевший за прилавком старик, - И я вам отвечу, здесь все работает!

-How much? – вспомнил Сашка, что он самый англоговорящий в экипаже.

-99 долларов…

-Беру, - сразу же закричал он, поскольку по сравнению с Гандером цена была просто мизерная.

-Погоди. Куда ты так торописся? Поговори с Фимой. Фима своим скидки делает.

Дальше идет диалог, который можно услышать только в Одессе или там где есть хотя бы один одессит:

Александр:

-Фима, почем твоя бензопила?

Фима:

-99 долларов. Тебе 50.

Александр удивлен. Он уже догадывался, что может быть для Фимы своим, но что бы своим на 49 долларов никак не ожидал. Поэтому  естественный вопрос, полный удивления:

-Почему!?

На что получил такой же естественный ответ, который можно услышать  только в Одессе или в месте, где есть, хотя бы один одессит:

-Слушай, моя бензопила! Почем хочу, по том и продаю!

Было это в 1994, ровно через 500 лет, после того как Христофор. Колумб открыл Америку. Так что теперь я с легкостью могу рассказать этот анекдот:

Выходит джентльмен из вагона номер 1494…

Неудачный день (Рассказ Б. Брэда)

      День не заладился с самого утра. Сначала выяснилось, что технику неправильную заправку передал диспетчер Контроля. Затем не оказалось бригады бортпроводников на борту самолета. В кабине не было второго пилота. И в завершение всех неприятностей оказалось, что, и номер самолета не совпадает с запланированным.  

      После этого я и вывел Правило осмотра самолета: ПЕРЕД НАЧАЛОМ ОСМОТРА САМОЛЕТА УБЕДИСЬ, ЧТО СОБИРАЕШЬСЯ ОСМАТРИВАТЬ ИМЕННО СВОЙ САМОЛЕТ.  

      А потом прибежал с соседнего самолета второй пилот и сказал, что все уже готово только меня и ждут.

Вспомнил: Landing (Быль)

     Эту историю мне рассказал в середине 80-х мой одесский приятель Паша Шотебелко, который узнал описываемые ниже события от своего коллеги, чей друг хорошо знал того человека, который имел прямое отношение к описываемым событиям. То есть в правдоподобности этой истории можно не сомневаться, как и в любой истории рассказанной одесситом. В 80-е годы экипажи Аэрофлота готовили к полетам за рубеж по учебнику Габановой. Считалось, что для нормальных полетов достаточно и шести уроков. Столь углубленное изучение заграничного языка приносило свои плоды.
     И вот один из этих плодов. Экипажи Одесского авиаотряда летали на самолетах Ту-154 в ФРГ во Франкфурт-на-Майне за западногерманскими туристами, которые прилетали в Одессу и судами Черноморского пароходства совершали круизы по одноименному с пароходством морю. Однажды, когда самолет был уже на предпосадочной прямой, радиста заклинило. Заклинило в авиации это когда на вопрос: "Какое слово состоит из двух одинаковых слогов и первый из них "МА?" ответа не следует. Примерно такая же по сложности задача стояла перед бортовым радистом и в тот раз. Надо запрашивать разрешение на посадку, а он молчит.
     Командир кричит: "Запроси посадку!"
     Радист: "Я не помню как по-английски ПОСАДКА!"
     Командир: "Проси хоть что-нибудь, нам САДИТСЯ надо!"
     Радист как-никак шесть уроков по учебнику Габановой прошел, да из курса средней школы что-то осталось:

     "May I sit down?" - последовал вопрос.
     Не известно, что было с диспетчером, да и не хочется узнавать наверняка, чтобы не вносить в историю трагические нотки, но самолет таки сел, то бишь приземлился. После посадки на стоянку приезжает представитель Аэрофлота и говорит, что экипаж зовут к Руководителю полетов аэропорта Франкфурт, естественно, на Майне. Экипаж едет в полном составе, а там крупный такой немец готовится им разнос устроить. На хорошем английском им полчаса расталковывал, что надо язык знать, что у его диспетчера чуть инфаркта не было, что самолет, в котором экипаж не знает английского языка это реальная  угроза другим самолетам и т.п. и т.д. В ответ члены экипажа внимательно слушают и, улыбаясь, кивают "Yes, yes...", а сами, только и думают, что стоянка будет дольше двух часов, а значить четвертушка суточных (это почти по десять интересных западногерманских марок на брата) им уже обломилась. Когда Руководитель полетов понял, что от разговоров толку мало. Если они так посадку запрашивают, то, что им, вообще, можно разъяснить на языке Шекспира и международной авиационной фразеологии?
Тогда он вынужден приступить к практическим занятиям, поскольку никуда они не денутся, все равно ещё прилетят. Подходит он к стулу и несколько раз на него резко садится, каждый раз приговаривая: "Sit down! Sit down!".     
     Потом разбегается по комнате и прыгает животом на полированный стол руки в стороны: "LANDING!"
     "Вспомнил! Вспомнил!» - радостно кричит радист, - «ЛЭНДИНГ надо было запрашивать! ЛЭНДИНГ!"
     После этого случая все одесские экипажи знали, что посадка по-английски  это ЛЭНДИНГ.

Спирт

Командир объединенной авиаэскадрилии сидел мрачнее тучи, когда по его вызову явился начальник порта.

-Ты слышал, чего БХСС удумала? Будут использование спирта проверять! По назначению ли используется!!!

-Дык, знамо дело по назначению! - хохотнул начпорта, - как же его ещё использовать? Не в бачки же самолетные заливать?

И осекшись от резкого взгляда комэски, который от такой вести уже, поди, часа 3, как ни в одном глазу, быстро добавил:

-Но по бумагам комар носа не подточит!

-При чем здесь бумаги! Они вон соседей наших, на чем подловили! Тонны спирта списано, а бачки противообледенительной системы маслом пахнут. Как с завода пришли, так там отродясь спирта не было. Вот и загребли за хищения. В особо крупных!

Подумав, добавил:

-Ты вот, что! Иди на склад получи спирт. Сколько самолетов на базе? Три? Вот три канистры получи и жди меня с ними на стоянке. Минут через 30 буду.

Комэска в порту любили. Как не любить, если человек на своем месте. Летчик от бога, справедливый, запои редкие. Да и можно ли назвать запоем хорошую трех-, максимум четырехдненвую, пьянку. К тому же без шума, драки. А потом если дело поставлено хорошо, то отсутствие руководителя на столь короткий срок даже не заметно. Правда каждый день задания на полет нужно подписывать. Так все пилоты и сами вместо временно отсутствующего командира могли расписаться. Подпись любого КВС от комэскиной не отличалась. А если и отличалась, то только в лучшую сторону. Один раз даже  конкурс провели, кто лучше всех подписывает задания вместо командира эскадрильи. Комэск про этот конкурс не знал, но заочное участие в нем принял и занял почетное третье место. Ну во всех отношениях хороший руководитель.

А хорошего руководителя подставлять не хочется. Поэтому ровно через полчаса на стоянке стояли начпорта, начсклада и дежурный по стоянке. Все были немного ошарашены и напуганы. БХСС конечно это страшно и начальство жалко. Неизвестно каким может быть следующее. Уж повидали за свою жизнь всякого. Но столько спирта зачем? Неужто в самолеты заливать? Это же сколько  добра, можно сказать, на ветер.  Но командир был серьезен:

-Значит так. Зальем по канистре в баки ПОС (противообледенительной системы) самолетов. Вот и будет им и запах, и вкус, и градус.

Народ все в авиации не первый день. Опытный. Но заливать спирт во вроде для этого предназначенную емкость было как-то непривычно. Ну, не делал этого никто ни разу! И выливать жалко и проливать не хочется. Хозяйственный дежурный сунул трехлитровый бутыль, или как его здесь называли баллон, со словами:

-Может сначала сюда, а потом в бачок?

Гениальная мысль не приходит только в одну голову. На всякий случай гениальные мысли посылаются в несколько голов, чтобы хоть один из обладателей этих голов её реализовал. Но в данный момент напряжение было такое, что гениальная мысль, пришедшая в голову всем присутствующим, была моментально озвучена всеми:

-Так и запах от трех литров такой же, как и от двадцати!

От получающейся экономии все повеселели. Спирт плавно перетек в чистенький баллон, но в самолетный бачок все равно наливать было не удобно. Опять выручил дежурный, достав неизвестно, что делающий на стоянке, стакан. Сначала, мол, в стакан, а потом в бачок. Начсклада одним привычным движением наполнил стакан так, что до края оставалось ровно три миллиметра. Комэск привычно держал в руке стакан спирта и готовился выполнить непривычное движение – вылить спирт в самолетный бачок противообледенительной системы.  Пауза затягивалась. Чей-то голос нарушил тишину:

-Так и от одного стакана запах тот же будет. Может больше и не надо заливать?

Здравый совет вывел командира из оцепенения, мозг дал команду выливать, а рука выполнила единственное возможное для организма движение. То есть привычное. И со словами: «А ну их, на! Столько лет оттуда спиртом не пахло, так, что же теперь начинать?» комэск на полу выдохе привычно опрокинул стакан.  Придержал немного дыхание. И потихоньку выдохнул:

-Неси канистры на склад!

Общее ободрение перебил настороженный голос начсклада:

-А ОБХСС!

Комэска задумался только на мгновение:

Тост

Командир эскадрильи проснулся. Лучше бы он этого не делал. Головная боль та, что и разбудила его, только  и ждала момента, когда же не нужно будет попусту тратить свои силы на безжизненный объект, именуемый в другое время командиром отдельной авиаэскадрильи. Когда же можно будет получать удовольствие от результатов своего труда в виде стенаний, причитаний и клятв «чтоб я ещё хоть раз…», а также упражнений именуемых «лезть на стену» в прямом и переносном смысле. Но командир в этом деле человек был не новый и, прикинув причину просыпания, глаз открывать не торопился. Сначала нужно привыкнуть к ударам громадного молота по  металлу, которые отдавались дикой болью в голове, или, что там на этом месте после вчерашнего было. Скорее всего, это были наручные часы, неудачно примостившиеся на расстоянии вытянутой руки от органа слуха, названия которого вспомнить не удавалось. Теперь можно потихонечку открыть один глаз. Боль уже жила в голове, но каждый новый орган чувств она стремилась использовать как новую возможность, новый источник сил для новой боли. Один глаз давал очень мало информации. Получаемая через этот глаз информация говорила только о том, что тело было там, где и пило. В кабинете. А это уже не так плохо. Есть места для пробуждения с похмелья и похуже. Приятная новость добавила сил настолько, что можно было рискнуть открыть второй глаз. Глаз открыт и новая информация на этот раз не столь приятная. Рабочий стол в кабинете, на котором вчера (Точно вчера?.. Конечно вчера!.. Хочется верить, что вчера…) пили и закусывали был чист. Значит, вырубился не последним. Обидно… ДНО… ДНО… Старею… РЕЮ… РЕЮ…Мыслительный процесс зацепился о притаившуюся было боль результатом чего стало громыхание по всем извилинам. 

-Да, что я не мужик? – подумал командир и резко принял вертикальное положение.

«Жжик! Вжик!» проехала боль шлиф машинкой по оголенной коре того, что раньше можно было назвать головным мозгом.

За окном большие снежинки плавно выписывали в воздухе причудливые линии и заканчивали свой полет грохотом падения на свежие сугробы из себе подобных. Грохот падения отдавался сильнейшей болью в голове. По свежему сугробу крался за птичкой  кот. Каждый шаг кота отдавался в голове как поступь командора. Птичка взмахнула крыльями, и пронзительный шум от этого взмаха тоже отозвался в голове или что там было?

-Все! ЗАВЯЗЫВАЮ! От сей минуты НИ КАПЛИ! – и, поискав достойный объект для клятвы, остановился на НПП ГА 78, - Клянусь, что если выпью ещё хоть каплю спиртного, не открыть мне больше Наставление по производству полетов НПП ГА 78.

Клятва показалась настолько серьезной, что даже хотелось себя уважать за такое мужество.  И поощрить.

Мысли прервала открывающаяся дверь кабинета. Дверь открылась, чтобы впустить заместителя. Зам был до неприличия свеж и до тошноты трезв. Это обстоятельство усугублялось тем, что без сомнения он сейчас предложит полечиться.

-НИЗАЧТО! – сам себе сказал командир и взглядом на НПП добавил себе уверенности, - НИ-ЗА-ЧТО!

А заместитель уже сервировал стол, докладывая скороговоркой:

-За время дежурства…  Санавация на сегодня отпустила… До послезавтра работы нет…  Само время полечиться… - и, подняв в руках два стакана, произнес, - тост: ЗА ТРЕЗВОСТЬ!

Потом нежно-нежно чокнулся сам с собой и протянул один стакан, командиру не осознавая в какую непростую ситуацию, он завел последнего. С одной стороны клятва не пить, с другой стороны не выпить за этот тост это тоже, своего рода, изменить клятве. Ведь тост-то ЗА ТРЕЗВОСТЬ! Не пить вообще или выпить за трезвость этот выбор будет ещё тяжелее, чем Гамлету с его семейными проблемками. Командир поднял глаза и со всей страстью атеиста начал искать источник высших сил, наткнулся на  портрет министра в маршальских погонах и прошептал: «Помоги!». Заместитель осушил свой стакан и, не замечая драматических переживаний командира, ловким движением извлек из кармана и бросил на стол синенькую книжечку:

-Дарю! Только пришли. В канцелярии взял тебе и себе.

Хоть книжка и упала вверх тормашками, прочитать название не стоило труда. Наставление по производству полетов в гражданской авиации (НПП ГА – 85).

-За трезвость, - хрипло вымолвил командир и вылил в себя и причину своего состояния, и спасение от оного. И, не без труда  найдя взглядом потрет министра, так же тихо добавил нечто непонятное для своего заместителя:

- У-СЛЫ-ШАЛ…

Ночной разговор

Последние дни августа 1974 года. Ещё никогда в южных аэропортах не было такого скопления пассажиров. Только на Москву из Одессы 18 рейсов в сутки, из Симферополя на Москву 32 рейса, это кроме Владивостока, Алма-Аты, двух рейсов в Ленинград, Варну, Бургас. Отпуска лётному составу в третьем квартале запрещены. Совет Министров направил в южные регионы своих представителей. Задача - вывезти всех пассажиров до 1 сентября. У нас появилась шутка: "Быстренько покушаем, быстренько поспим - и вперёд!"
В этот вечер вылетели из Одессы в Москву. Загрузка "под завязку": 115 взрослых плюс дети, из Москвы в Симферополь полупустой самолёт и во второй половине ночи Симферополь - Москва опять битком.
Занимаем заданную высоту, включили автопилот и я, командир корабля, решил проверить, что делается в салонах.
Свет выключен, тускло горят светильники, пассажиры все мирно спят, стюардессы спрашивают меня "что делать?", мол, от питания пассажиры отказываются наотрез, даже пить не хотят. Разрешаю одной дежурить, остальным подремать. Возвращаюсь в пилотскую кабину, вдруг один пассажир дёргает меня за рукав, вижу, в полутьме - мужчина лет 60-ти.
Спрашиваю: - А Вам, почему не спиться?
- Бессонница замучила, курить хочу до одури.
- После посадки закурите, в самолёте курить запрещено.
- Да знаю я, но нет терпения, можно я в туалете перекурю?
3апрещаю категорически, смотрю - чуть не плачет, и я, нарушая инструкции, предлагаю: "Пойдёмте в пилотскую, вместе перекурим."
Занимаю своё кресло, ему предлагаю кресло лоцмана, у меня за спиной. "Не беспокойтесь, я постою"- отвечает он. Облокотился плечом о моё кресло, закурили. В пилотской освещение выключено, мерцают приборы ультрафиолетом, начался разговор.
Рассказ пассажира.
Жил в селе в Воронежской области. Отслужил в армии, женился, родились 2 сына. Работал в МТС трактористом: пахал, сеял, а особенно любил уборку урожая. В то время самоходных комбайнов не было, на своём ЧТЗ тянул 2 "коммунара" или 2 "сталинца" дни и ночи напролёт. Душа радовалась, и вдруг

Хорошая работа

История эта была рассказана мне в те давние времена, когда АХР или авиационно-химические работы были, не менее распространенным явлением, чем сегодня маршрутки или уличная торговля. Каждый день ранним утром на всем протяжении необъятных просторов шестой части света рой летательных аппаратов тяжелее воздуха отрывался от земли, чтобы подкормить, защитить от вредителей и сорняков, в конце концов, подготовить к уборке зерновые, лес, овощи-фрукты, хлопчатник. А для тех, кто выбирал летание своей профессией, эти самые авиационно-химические работы являлись просто необходимым и не очень приятным препятствием или фильтром в «большую» авиацию. Каждый год летные училища гражданской авиации выплескивали из своих стен тысячи молодых блестящих, как юбилейные монеты, посвященные 50-летию Октябрьской Революции в 1967 году, новой формой пилотов. Впрочем, блестящая форма в подавляющем большинстве случаев очень скоро менялась на ватные куртки спецодежды для АХР. И становились летающими агрономами те, в чьих мечтах жила мечта о небе. Многие становились по-настоящему хорошими воздушными хлеборобами. Таким был и рассказавший мне эту историю Игорь Какичев. В ту пору он был уже опытнейшим командиром, налетавшим не одну тысячу часов и обработавший многие и многие тысячи гектаров полей от города Рени, что на самом юго-западе Одесской области аж до окрестностей Хивы, что в Хорезмской области, и степей северного Казахстана. Добродушие, обоняние и талант рассказчика, делали его, потомка донских казаков, душой любой кампании. Одну из рассказанных им историй в одной из таких компаний хочу передать. Хотя и осознаю, что любой рассказ, переложенный на бумагу, теряет обаяние и энергетику рассказчика. Тем не менее…
Председательский «газик» влетел на площадку, затормозив в нескольких шагах от еще вращающегося винта самолета. Из машины выскочил председатель. И понесся к самолету. Все говорило о том что, что-то случилось.
-Что-то случилось? – последовал естественный в данной ситуации вопрос командира воздушного судна Ан-2 еще именуемого в народе «кукурузником».
-Я тебе покажу «что случилось»! Я тебе так покажу что случилось, что всю свою оставшуюся паршивую жизнь будешь помнить, что случилось! Марш в машину, я тебе покажу, что случилось!
Игоря здоровьем бог не обидел и нрава он не робкого, но спорить в данной ситуации было бессмысленно, да и просто хотелось узнать, что, же случилось такого, что вежливый и общительный председатель не стеснялся в выражениях.
Только когда они отъехали от площадки, стало понятно, что до сих пор он еще стеснялся в выражениях, а вот когда свидетелей кроме водителя не осталось, он перестал стесняться. И единственными допустимыми в приличном обществе были слова «тюрьма» и «500 гектаров буряка».
Пока председательский «газик» через ухабы и ямы добирается до места назначения, нужно пару слов сказать, что же такое буряк. Буряк или сахарная свекла для многих колхозов Украины в то время были всем. Всем означает, что это и деньги на трудодни колхозникам, и зарплата учителям, врачам и воспитателям, и деньги на запчасти к тракторам и комбайнам, и премии и ордена районному начальству, что тоже, согласитесь, не маловажно. На прополку буряка выгоняли всех вне зависимости от возраста, профессии и, не поверите, даже членов партии. Мне не раз приходилось лично привозить санитарным самолетом в районные больницы врачей из области только потому, что все местные врачи были на прополке буряка. Теперь, когда Вы знаете что значил урожай сахарной свеклы для колхоза вообще и для председателя в частности, мы вернемся к нашим персонажам. Тем более они уже добрались до того самого поля сахарной свеклы. Свеклы, которая так нужна была колхозу, и которой только сегодня утром экипаж под руководством командира самолета Какичева делал внекорневую подкормку. То бишь лил жидкие удобрения прямо с самолета на поле, чтобы была свекла больше, лучше, зеленее. Но результат выполненной работы был абсолютно противоположенным. Поле, что ещё утром было изумрудно зеленым, теперь не подавало признаков жизни. Коричневые неживыми листья сливались с землей. Для опытного воздушного агронома постепенно стал проясняться смысл слов «уголовник» и «тюрьма», которые не раз кричал председатель. Смысл слов не только прояснялся, но и становился вполне реальным.
-Что это? – непроизвольно вырвался вопрос у Игоря.
-Ты меня спрашиваешь, что это?! Это я тебя должен спросить: Что это?! Что это такое?! А если ты меня спросил, так я тебе скажу, это мое горе и твоя тюрьма, фашист недобитый!
Суровую и пугающую реальность слов председателя подтверждало коричневое поле, только сегодня утром обработанное экипажем. Как же такое могло произойти? Дозировка? Нет, удобрениями можно, конечно загубить, но не так быстро. Так быстро только в Казахстане мы с сорняками боремся на авиахимпрополке. Ток только гербицид работает. Но откуда здесь гербицид, откуда здесь его запах?
Игорь быстро и по деловому пошел к машине.
-Поехали!
-Куда поехали? – обалдел от его спокойствия председатель.
-Туда где мы узнаем, что случилось, – отрезал командир и уже водителю добавил - Давай на склад ядохимикатов.
На склад командир зашел вместе с председателем.
-Что вы сегодня на самолет отгружали? – спросил он у кладовщика.
-Что просили то и отгружали. По накладной. Удобрения. Жидкие. Тур. Вон в углу бочки стоят, что остались, – ответил кладовщик.
На складе в углу стояли рядами двухсотлитровые бочки. Если на тех, что поновее красовались этикетки, то на прошлогодних название содержимого едва просматривалось, но, тем не менее, когда знаешь, что искать найдешь. И при детальном рассмотрении было найдено название химиката: ГЕРБИЦИД. Вот почему вспомнился Казахстан. По запаху. Командир подозвал председателя и показал на название.
-У вас есть в колхозе хоть кто-то с агрономическим образованием, что бы рассказал нам как действуют гербициды на широколиственные к коим относится сахарная свекла, которую мы имели честь обрабатывать этим препаратом сегодня утром? – абсолютно буднично спросил командир председателя и пошел на выход.
Уже выходя, он услышал рык председателя:
-Кладовщик!!!
Ждать пришлось довольно долго. Уже обсудили с водителем и последнее позорное выступление наших на чемпионате Европы, и виды на урожай, и погоду, прежде чем появился председатель. Последний пряча глаза, буркнул водителю:
-Отвези на аэродром.
-Подождите. Какой аэродром? – возмутился командир воздушного судна,- Мы еще должны обсудить то, что я тут слышал и про тюрьму, и про «фашист». И еще много всего, - глядя на председателя, говорил, как забивал гвозди несостоявшийся преступник.
Председатель поднял глаза, ему было сильно больно и немного стыдно:
-Я, конечно, извиняюсь. Работать ты умеешь. Работа хорошая. Ювелирная. Огрехов нет. Спалил ВСЕ!

Шутка

Было это очень-очень давно, когда я летал на самолете не с жидко-кристаллическими дисплеями, как сейчас, а с катодно-лучевыми. Данное обстоятельство имеет значения для всего дальнейшего повествования потому, как катодно-лучевые трубки (как у обычного телевизора) можно было протирать спиртом, вместо которого нам приходилось использовать водку или джин. Последние напитки  тогда еще бесплатно предлагались и для пассажиров эконом класса, а значит, этих напитков было много, и использовать 50-тиграммовую бутылочку во благо безопасности полетов было возможно без ущерба для имиджа компании.  Поэтому, когда во время предполетной подготовки в пилотскую кабину вошла очень-очень молоденькая проводница и спросила, что принести из напитков, в смысле выпить, я попросил водку или джин, в смысле протереть дисплеи. Дальше диалог протекал в следующем русле:

Характеристика

Как вы думаете, что нужно простому пилоту, чтобы стать командиром воздушного судна. Пусть даже очень небольшого или совсем маленького. Уметь летать? правильно принимать решения? быть организатором? Вовсе нет. Нужно иметь хорошую характеристику. Это я узнал только сейчас от замполита. Причем если вы вдруг решили, что в этом есть хоть толика здравого смысла, то вы сильно ошибаетесь или, просто не знаете, что такое характеристика в 80-е годы в Украинском управлении гражданской авиации.  Для того чтобы второй пилот успешно прошедший программу ввода в строй командиром самолета получил вожделенный штамп в Свидетельство пилота, который улучшит материальное положение как минимум рублей на 50 в месяц, и дубы на фуражку, которые сделают молодого пилота ещё более неотразимым, нужно получить приказ из самого Киева. А там люди все ответственные и они хотят знать, кому это они вручают в руки средство повышенной технической и, что не менее важно, политической опасности. Поэтому на характеристику обращается очень большое внимание. Ну, так и пишите хорошие характеристики, подумает наивный читатель незнакомый с особенностями бюрократических тонкостей. И будет очень далек от истины. Потому как хорошая характеристика это не обязательно положительная или объективная, хорошая характеристика это характеристика соответствующая политическому моменту. А политический момент субстанция очень тонкая и те, кто этот момент в состоянии спрогнозировать хотя бы на неделю вперед таким простым делом, как обучение командирскому ремеслу и написание характеристик не занимаются. Они этот момент прогнозируют на высоких постах в стольном граде Киеве, и отфутболиваю нам документы с характеристиками не соответствующими, по их мнению, текущему моменту, да еще и позвонят  вдогонку замполиту, разберитесь, мол, кто это собрался товарищу Такому-то доверить воздушное судно. И это в приграничной зоне.  И начинаются диалоги с замполитом:

-Товарищи командиры, ну почему опять проблемы с утверждением в управлении наших кандидатов на должность командира самолет? Звонили из Киева, опять посылаете людей с недостатками. У нас, что достойных людей нет? Без недостатков? Где ваше политическое чутье? Вы же хотите доверить средство повышенной политической опасности человеку, который не может устранить собственные недостатки. Государственная граница рядом и это может быть использовано силами мирового империализма.

-Мы, конечно, можем найти человека без недостатков, но вот научить лететь такого не в состоянии.

-Почему это?

-Младенцы не летают.

-Вот это уже демагогия, товарищи. План нужно выполнять. И должны мы это делать с теми людьми, что у нас есть. Так что пишите характеристики правильно.

Проходит совсем немного времени, и диалог носит уже совсем другой характер.

-Товарищи командиры, ну почему опять проблемы с утверждением наших кандидатов в управлении на должность командира самолет? Звонили из Киева, опять посылаете людей с необъективными характеристиками. Все характеристики как под копирку написаны. Как можно так писать характеристики, товарищи?

-Ну почему под копирку? Вот смотрите фамилии разные, год рождения опять же у каждого свой. А некоторые даже по семейному положению отличаются.

-Это демагогия, товарищи. Сама характеристика у всех кандидатов практически одна. Это не позволяет вовремя отсечь неблагонадежные личности. А Государственная граница рядом.

-Так мы неблагонадежных не делаем командирами. Мы, ещё можем ошибиться, но неужели кто-то думает, что партком, который одобряет кандидатов на ввод в строй ошибается?!

-Партком характеристики не пишет. Не нужно валить все с больной головы на здоровую.

-Партком отбирает достойных людей. Людей без недостатков. А люди без недостатков одинаковые и, значит, характеристики у них одинаковые.   

-Вот это уже демагогия. План нужно выполнять. И должны мы это делать с теми людьми, что у нас есть. Так что пишите характеристики правильно.

И начались у меня муки творчества. Как написать характеристику и чтобы недостатки отметить и чтобы за эти недостатки не отфутболили документы кандидата на должность командира воздушного судна?

В результате мучительного творчества стали выходить у меня из-под пера следующие шедевры бюрократического искусства:

«как недостаток следует отметить, что товарищ Такой-то не совершенствует  свой культурный уровень, а все свободное время вместо посещения театра или кино использует на повышение профессионального и теоретического уровня»;

«недостатком товарища Такого-то есть то, что все силы он отдает производству из-за чего не может устроить свою личную жизнь»;

«товарищу Такому-то неоднократно указывалось, что  занятия в Академии гражданской авиации и Университете марксизма-ленинизма при обкоме КПСС дают лишь формальное право не посещать еженедельные политинформации, но он может этим правом и не пользоваться и посещать политинформации как  и другие его коллеги»;

И после каждой такой характеристики проходил разговор с замполитом на тему о том, что нужно более ответственно подходить к написанию характеристик, и не превращать серьезное политическое мероприятие в словесную эквилибристику. Но документы возвращались с приказом об утверждении в должности нового командира воздушного судна Ан-2 и разговоры не имели никаких последствий. Пока не грянула аттестация командно-руководящего состава. Аттестации подлежали все руководители и замполит в том числе. Каково же было моё изумление, когда критик моих литературно-бюрократических произведений в виде характеристик, обратился ко мне с просьбой написать на него характеристику.

-Не моя компетенция, - возражал я.

-И тем не менее, - настаивал замполит.

-Не имею права, -  не отступал я.

-Так никто не узнает, - стоял на своём замполит.

-Ну почему я? – из последних сил отбивался я.

-Ооочень уж хорошие недостатки у тебя получаются!

Обычная истори

Командир эскадрильи встретил меня слишком приветливо.

-Остаешься за меня.

Дело обычное, но вот эта приветливость настораживала. А когда командир вежливо, но очень настойчиво потребовал, что бы я «раз уж остаюсь за старшего», то должен занять его кресло, я понял, что подставляют меня по полной. В голове крутились мысли:

«Комиссия из управления? Да, сколько комиссий любого масштаба переваривал мой шеф, и страшно не было».

«Комиссия из райкома? Так это с утра бы все знали. Райкомовские только заранее спланированную внеплановость уважали».

«Правоохранительные органы командир взял бы на себя. Потому как здесь одно неверное движение и под статью можно попасть, а чужой свободой шеф рисковать не будет».

Подставить шеф может, только если предстоит что-то крайне неприятное, но не опасное.

Понятно. Понедельник. Жалобы на летный состав. От соседей, родственников, жен.

Теперь мне стал понятен смысл обрывков фраз, которые я услышал, проходя мимо курилки: «телевизор», «цветной», «еще страховка не выплачена», «в окно», «Валерке в торец», «жене тоже».

Ситуация приобретала очертания. Обычная история о дружбе, любви и человеческих эмоциях. Если коротко, то жили два товарища Коля и Валера. Учились вместе в летном училище, вместе попали в одно подразделение, снимали одну комнату. Оба парни были видные, да еще и летчики. Только Валерке с девушками было проще. Общительный и разговорчивый, ему не стоило труда вскружить голову любой. Коля  же молчаливый и замкнутый терялся рядом со своим приятелем. Это барышни постарше могли оценить спокойствие и основательность Николая. Но сейчас друзья были молоды, а их подружки были ещё моложе. Поэтому Валерка пользовался большим успехом среди юных созданий, с коими были оба знакомы.  Но не портить, же дружеские мужские отношения из-за чего-то очень малозначимого, из-за красивой девушки. Это примерно так же, как ссорится в пустыне из-за песка, возле реки из-за воды, снежной зимой из-за снега. Девушек вона сколько, а настоящего друга найди, попробуй. Так рассуждал Валера, когда им обоим приглянулась Валентина. Валере она понравилась сразу. Томные глаза. Молчалива. Скромна. Но детское личико подчеркивало очень недетские формы. С такой скромницей Валера был согласен не просто на мимолетные отношения, а на что-то более серьезное – можно, пожалуй, и неделю-другую погулять. Но когда Колян сказал, что он бы женился на Валентине, Валерка не задумываясь, переключился на Валентинову сестру. Которую, впрочем, оставил через несколько дней. Кто больше нравился Валентине неизвестно, но отсутствие внимания со стороны Валерия и настойчивость Николая довели ситуацию до логического завершения – до свадьбы.

Но наша история на этом только начинается. Как и положено, где-то через 8-9 месяцев после свадьбы родился у Валентины и Николая прекрасный пацан. То есть теперь у Николая была замечательная семья, был у Николая настоящий друг, но была у Николая еще и сестра. Дура. Дура не по уму, дура по жизни. Сколько не объяснял ей Николай, что ничего ей мечтать о Валерке, она все не могла оставить мысли, что раз они целовались с Валерой на Колиной свадьбе, то все ещё может быть. Хоть и видела она, что тот ни одной юбки не пропустит, что он с ней как с родственницей, а все мечтала и мечтала. Пока невостребованные чувства не заставили её возненавидеть свой недавний объект обожания. Два средства лечат от любви: ненависть и брак. Пришлось ей воспользоваться доступным. Потому и стала она отваживать Валерку от дома своего брата. Да глупо это так делала. То скажет брату, что волосики у его сынишки точь-в-точь как у Валерки. То поинтересуется, где был Николай за девять месяцев до дня рождения сына, а где был Валерка. То анекдот смешной расскажет, в котором муж узнает, что не он отец своего ребенка. Только все эти глупости не испортят  дружбу. Не замутят мужских отношений. Выпадут в осадок. Но осадок все равно остается. Там глубоко-глубоко. Но если не встряхивать, то кому это мешает?

А вот встряхнулось.

Был у Николая день рождения в эти выходные. Закуска, выпивка, тосты. При этом все за здоровье именинника. Приходится имениннику принимать еще и еще, чтобы тостующих не обидеть. Перебрал Николай, стало быть. Ну и делов-то? Выпил человек лишнего и уснул. Гости «не заметив потери бойца» переключились пить за его хоть и вторую, но прекрасную половину, которая в отличие от мужа говорила «спасибо» и ставила стакан на место. А дальше продолжили за друзей, за родителей, за гостей. Одним словом гулянка, как гулянка кончилась за полночь. Гости разошлись, Валерий как настоящий друг остался помочь убраться. Пить он не пил. Не потому, что непьющий или не уважал друга, а потому, что назавтра после обеда летал. А компания была летчицкая, и настаивать никто не настаивал. Потому как все понимают. Пока гости допивали, расходились, и Валерий с Валентиной стол убрали, Николай проспался. Поднялся и пошел на кухню водички попить, да узнать, почему благоверной рядом нет.

И видит Николай на кухне такую картину. Чистота и порядок и за столом в довершение его друг и его жена разговаривают о чем-то. Трезвые до неприличия. По интеллигентному все. А он вырубился, как пьянь какая-то.

Он получается здесь лишний!

Нет не напрасно сестра говорила, что волосики у сынишки как у Валерки!

Вот и трезвые оба!

Еще неизвестно чем они здесь занимались за уборкой да за мытьем посуды!

Валерка в этот момент увидел друга и даже не смутился. Только спросил:

-Ну, ты как? Я, пожалуй, домой пойду.

И вот это самое противное. В глаза смотрит. Ни замешательства, ни смущения. Немного усталости и все. И жена тоже ни смущена, ни растеряна. Улыбнулась по-доброму:

-Садись, Коля, чайку налью.

Вот эта их наглость, что даже не смутились, что глаз не отвели, и стала последней каплей.

«Ах, какие же вы сволочи, - крутилось у Николая в голове,- Хоть бы постеснялись. Или сделали вид. Или вы меня за такого дурака держите, что и бояться не стоит? Сейчас мы увидим кто из нас дурнее».

-Всем сидеть!!! Чем вы здесь занимались?! Мужа напоили и за старое??? Тоже мне друг называется!

Дальше в памяти только отдельные фрагменты:

«-Коля, ты в своем уме? – и глаза жены обиженные и испуганные»

«Удар не сильный»

«-Николай, возьми себя в руки!»

«-А ты почему защищаешь?»

«Удар очень сильный. Валерка отлетел к стене. Стоит и смотрит»

От этого взгляда и от вида плачущей жены, от осознания «какая же ты скотина» становится невыносимо тошно на душе. Такая тяжесть, от которой нужно избавиться любым способом иначе все внутри взорвется. Любым способом эту тяжесть нужно сбросить. Нужно сбросить. Потому как эта тяжесть тяжелая. Такая тяжелая как… как этот… этот… телевизор. И вот телевизор уже в руках. Телевизор тяжелый, это хорошо. Цветной, очень хорошо. Они с Валеркой, а это замечательно, только позавчера на второй этаж поднимали. Эх, пропади все пропадом! На балкон и со второго этажа, как тяжесть с души. Потом свалился на кровать, и со словами «Какая я скотина» уснул мертвым сном.

Утром было плохо и гадко на душе и просто стыдно и от своего свинского поведения, и от благородного поведения своей благоверной. Она, конечно, и не совсем простила, но и не вспоминала. А в глазах была ещё и жалость. А из упреков только, что «рассрочку за телевизор ещё платить и платить, а деньги тебе не с неба падают, хоть там ты их и зарабатываешь».

И на том бы эта история и закончилась, если бы не сестра Валентины. Как же это не вмешаться по-родственному в такую историю. Когда она узнала о вчерашнем от сестры она вознегодовала, как только может негодовать из-за поведения сестренного мужа-летчика сестра, не имеющая летчика-мужа. «Бьет, значит, любит» это для подруг. Для сестры подходит: «Бьет, значит сволочь!» и «Это ему даром не пройдет!».

-Не оставляй этого, - настаивала сестра,- раз слабину дашь, считай, пропало!

-Так он же извинился, - вяло сопротивлялась Валентина.

-Все они такие,- упорствовала незамужняя сестра, - пока им хвост не прижмешь, все без толку.

-Да, что я могу сделать? Только уйти от него. А уходить я не хочу. Мне никто другой не нужен, - пыталась закрыть тему Валентина.

-Так и не уходи. А проучи. На работы к начальству его сходи. Там знаешь как строго. Вмиг наместо поставят. Хочешь, я с тобой пойду? – от такой перспективы говорить с летным начальством глаза у сестры аж заблестели.

-Да нет. И так стыдно жаловаться, а ещё с сестрой, - уже менее активно сопротивлялась обиженная супруга.

-Так для него это лучше будет! Увидишь.

Это был самый точный удар и Валентина сдалась.

Вот здесь и начинается моё участие в этой истории. Зная, что мой шеф не боится ничего кроме женских слез, медкомиссий и замполитов, я понял его радость по поводу того, что и слезы женские и возможность общения замполитом он сбросил на своего зама, то есть на меня.

И теперь эти томные глаза смотрели на меня с вызовом и испугом одновременно. Что делать я не знал, и потому последовал совету своего приятеля: «Когда не знаешь, что делать лучше ничего и не делай». Поэтому будем слушать:

-Рассказывайте.

Что она расскажет, мне было уже понятно, а учитывая, что Валентина старательно прятала глаза, можно спокойно заняться своим делом. Благо график предо мной на столе. Только периодически нужно вставлять нейтральные «Хм» и «Ну и дела». Длинную историю собеседница изложила за три минуты.

-А теперь напишите.

-Что написать?

-Заявление. Не со слов же меры принимать.

И когда через полтора часа после пяти-шести просьб «а ещё чистый листочек можно?» передо мной лежало заявление, я уже знал что нужно делать. Быстро пробежав по тексту, я внимательно и пристально посмотрел заявительнице в глаза. Там в глазах было видно, что первоначальный испуг и робость сменилась чувством исполненного долга.

-Теперь мы примем меры. Надо же так себя вести! Такие меры, что мало не покажется.

Чувство исполненного долга постепенно менялось чувством удовлетворения.

-На всю жизнь запомнит, как это руки распускать. Десять раз подумает впредь, чем что-то делать.

Чувство удовлетворения меняется чувством глубокого удовлетворения.

-Вот посидит на земле месяца три-четыре посмотрит тогда что к чему.

К чувству глубокого удовлетворения добавляется легкая тревога.

-Посидит на окладе. Будет знать, что сколько стоит.

Уже никакого удовлетворения только растущая тревога буквально выплескивается их глаз.

-120 в месяц грязными! Это  будет поделом!

Тут уже не тревога, а паника:

-Так не надо…

-А как надо? Мы, что жалеть нарушителей будем? Нет! Нарушил, отвечай!

Просящий взгляд:

-Может как-то по-другому?

-Бить, что ли?

-Нет. Бить не нужно.

-Да мы и права бить не имеем. Только рублем. Это эффективно.

-Нам ещё и рассрочку платить… Не нужно рублем.

-А иначе мы не можем.

-Тогда никак не нужно! Дайте заявление. Я передумала жаловаться.

Заявление легким движением отправляется в ящик рабочего стола, стол закрывается на ключ, ключ в карман. Я встаю, показываю, что разговор закончен.

-Ещё раз спасибо за сигнал.

В глазах растерянность сменяется настойчивостью.

-Николая нельзя отстранять от полетов.

-А что прикажете нам делать?

-Отдайте заявление.

-Не могу. Вы написали заявление. Потом передумали. Где гарантия, что Вы опять не передумаете. А я потом и отвечать буду, что не отреагировал.

Настойчивость меняется упорством:

-Я не передумаю.

Я не очень хороший актер, но сыграть сомнение все же могу:

-Ну не знаю, не знаю.

Упорство меняется попыткой очаровать:

-Ну, пожалуйста. Вы же знаете что делать.

Приходится играть и то, что я на эти чары поддался:

-Давайте сделаем так. Вы пишете заявление, что предыдущее заявление можно считать недействительным. И если вдруг Вы передумаете, у меня будет объяснение, почему я не дал ход Вашему первому заявлению.

Через некоторое время после ухода заявительницы как бы невзначай появился замполит. Это некоторое время было выбрано таким образом, что бы факт отсутствия информации о имевшем место событии уже можно было рассматривать как попытку сокрытия. Но только попытку.

-Как дела? Что новенького? Как выходные?

-Все нормально. Происшествий не было.

-Так уж и не было?

-Никак нет.

-А у меня другая информация.

-Может Вы об этом? – я достаю из стола первое заявление.

Замполит пробегает глазами по тексту, содержание которого уже хорошо знает. В глазах появляется охотничий азарт. Он на своей территории, в своей стихии.

-Что будем делать с этим? Что будем делать с вами за укрывательство мы потом решим.

-Ничего! – и элегантным движением я достаю второе заявление, - погорячилась женщина. С кем не бывает? Осознала, раскаялась. 

Это очень короткое заявление замполит перечитывает несколько раз. Недоуменно смотрит на меня. В глазах профессиональная зависть:

-Высший класс!

Небесный странник

Жанр: Виртуальный клип на песню Странник (слова И. Резника, музыка В. Преснякова)
Стиль: розовые фантазии
Читать только под песню странник. Если нет, скачайте отсюда http://narod.ru/disk/2048806000/CD1_-_01_-_Presnyakov_Vladamir_(Mladshiy)_-_strannik.mp3.html
(без музыки читать не стоит)

А мы слышим прекрасную мелодию. Похоже, и наш герой тоже слышит то ли эту же песню, то ли молитву  своей жены.

Годы странствий и разлук
Нас с тобой венчали
Я к тебе сквозь тыщу вьюг
Пришел в конце пути
Сколько ты пережила горя и печали
Не таи на сердце зла и путника прости
Дай мне с дороги вдоволь напиться
Чистой водицы дай мне дай
Ты расскажи мне про счастье былое
И уложи спать рядом с собою

По глазам второго пилота видно, что обстановка не рядовая, а командир спокоен и сосредоточен. Опасная ситуация это тоже работа. Просто более сложная. А раз она сложная, то лучше её делать спокойно.
В наушниках:
-Работайте с Посадкой. Удачи капитан.
-Спасибо удача нам сегодня пригодится.
Колеса раскручиваются о бетон полосы, это значит все хорошо. Кто бы сомневался. И пусть скорые и пожарный машины несутся к самолету. Но, мы, же с самого начала знали, что все будет хорошо.
Дорога домой из аэропорта, она не длинная. Поворот ключа в замке. Вздрогнула свеча.
Глаза в глаза:
-Ты же знаешь, что все будет хорошо, а все равно волнуешься. А откуда слова такие?
-Из сердца.

Отпуск

Вам когда – либо приходилось видеть желторотых птенцов? Ну,  хотя бы представьте себе, как они выглядят? Большие сильные птицы приносят в гнездо корм, а много маленьких, неоперившихся созданий, конечно так же рожденных для полета, тянуться за принесенным кормом. И поэтому создается впечатление, что разинутый клюв это самая большая и важная часть организма желторотого птенца. Абсолютно так мы и выглядели в тот момент, о котором ведется повествование. Мы это выпускники летных училищ гражданской авиации со всего Советского Союза, что прибыли во Второй Одесский объединенный авиаотряд для начала производственной деятельности в качестве вторых пилотов самолета Ан-2. Нашу неоперенность выдавала новенькая, только со склада, форма. Клювы наши были распахнуты в жажде получения хоть какой-то информации. И как мы не старались казаться своими в этой новой взрослой авиационной действительности, от желторотых птенцов мы не отличались ничуть. Мы с восторгом слушали разговоры уже опытных, хоть и ненамного старше нас, пилотов. Затаив дыхание, внимали рассказам ветеранов. И вдыхали, вдыхали этот, ни с чем несравнимый воздух, пропитанный дымом выхлопных газов, шумом моторов, предощущением полета, воздух аэродрома. Жизнь на аэродроме шла своим чередом. Поэтому рассчитывать на пристальное внимание к нашим персонам нам не приходилось. После приветственных речей руководителей всех уровней мы попали в ситуацию, когда нужно было только ждать, что кто-то о нас вспомнит, что, может быть, мы кому-то понадобимся. Ждать всегда не очень приятное занятие, а ждать, когда цель вот она совсем рядом, когда находишься в метрах от места, где мечта уже не становится реальностью, а уже сама реальность и есть, особенно тяжело.
Поэтому Вам будет понятен наш восторг и радость, когда в этой производственной суете хоть кто-то проявлял к нам интерес. Пусть это были высокомерные шутки молодых, всего на год старше нас, вторых пилотов, пусть это были безадресные приветствия опытных капитанов. Лишь бы хоть косвенно почувствовать себя причастным к тому, что называется авиацией. И то, что эта авиация называлась малой, нас так же мало смущало.
Из всей этой картины выделялся один пилот. Витя Митасов был кандидатом на ввод в строй командиром самолета, но вел себя с нами как с равными. Уже этого одного хватало на то, что мы внимали каждому его слову. К тому же в его общении не было никакой показушности, типа, «вот я какой простой парень, несмотря на…», что зачастую проскальзывало у опытных вторых пилотов. За его простоту мы бы вообще могли посчитать его самозванцем если бы сами не видели как с ним запросто здоровались и общались командиры самолетов и даже инструкторы.
-Витя, привет! Что делаешь?
-В отпуск собрался.
-В сентябре в отпуск? Ну, это ты оптимист.
-А я с армии умею с начальством разговаривать.
-Ну, удачи.
В таком стиле перед нашими глазами прошло несколько диалогов.
Кто-то из нас не выдержал:
-А как нужно с начальством разговаривать?
Виктор выдержал правильную паузу и начал свой рассказ. Правильная пауза это пауза, которая заставляет потенциального слушателя захотеть услышать рассказ, а прочих отойти и не мешать рассказчику своим невниманием.
Рассказ Виктора.
Служить я попал в ПВО. Для начала нас послали в учебку в Бердянск. Место замечательное. Берег моря в пяти минутах пешего хода. Южная привычная погода. И мы все одного призыва. Только сержанты старослужащие. Но их, вообще-то мало, да и не придирались они особенно. Только видно судьба у меня такая – иметь проблемы с начальством, чтобы потом эти проблемы решать. Всё бы в моей службе было просто замечательно, если бы не мой брат. Он тогда уже по второму году служил. И служил он в Польше. Из этой самой Польши присылает он мне посылочку, а в ней плавки. Вы можете прямо сейчас идти и обойти всю одесскую толкучку, таких не найдете. Даже не тратьте время. Я даже не знаю с чем эти плавки можно сравнить. Вот вы видели когда-нибудь культуриста, такие мужики, которые мышцы качают не для силы, а для вида? Видели? Так вот когда такой мужик на пляж выйдет, все девчонки только на него и смотрят. Им же по барабану, есть сила в этих мышцах или нет. Главное, что вид обалденный. Вот так и эти плавки. Я их только увидел, сразу понял, что смотреть на бердянском пляже всё это лето все местные барышни будут только на меня, ну или на мои плавки. Не скажу, что мне этого очень хотелось, но куда деваться от подарка брата. Так оно и было. Один раз. Очень хорошо помню, мы строем пришли на пляж, и наш сержант, командир отделения, дал команду: «Всем раздеться и в море на пять минут!». А сам обшаривал пляж глазами выбирая из большого числа местных девушек с кем б можно было за те пять минут, что мы будем купаться познакомиться. Мы быстро разделись, и народу представилось чудо под названием «польские мужские плавки на мне». Я даже не успел насладиться женским вниманием на это чудо, как мои товарищи обступили меня, рассматривая и удивляясь, что такое может быть на их сослуживце. Мигом, оценив ситуацию, возле меня оказался сержант: «Всем купаться, я сказал, кроме Митасова». И добавил: «А ты Витя, быстро оделся и подумал, справедливо ли это будет, что ты, салабон, будешь купаться в плавках, лучше, чем у товарища сержанта. Чем у твоего любимого командира». Я попытался объяснить, что это подарок брата и, что подарок дарить не полагается, а то бы я с удовольствием… На, что сержант резонно заметил, что у меня только один выбор или сделать так, что бы справедливость восторжествовала и мой любимый командир по праву носил полагающиеся ему плавки или моим наряды будут следовать каждый день, а то и чаще. Перспектива такая меня, конечно, не радовала, но вы же не видели эти плавки! А значит, стал я в казарму редко захаживать, а всё время проводил дневальным по кухне. Поварихи все ко мне очень хорошо относились, жаль, что я тогда молодой и дурной был и 30-ти 35-летних женщин считал очень старыми, а то бы жизнь моя была еще слаще. Ну, сами представьте, я каждый день дневальный, дежурные по кухне в основном сержанты, только приходят после развода, указания мне дают и в город к девчонкам. Все на мне. А всё, это мясо, масло, сметана. Колбаса! Я знаете, как колбасу люблю? Я домой только прихожу с работы, сразу не разуваясь, не раздеваясь, к холодильнику. Отломлю от батона колбасы кусочек побольше и ем. А после этого уже иду раздеваться, разуваться. Не, я знаю, что это не хорошо. Даже заставлял себя как-то отказаться от этой привычки. Но вот только порог переступлю у меня перед глазами холодильник, а в нем колбаса. Я уже и телевизор включаю, и книги читать пытаюсь, а перед глазами колбаса и ничего я не понимаю, что по телевизору происходит, что в книге написано. Так, что теперь я себя и не мучаю понапрасну. Вот теперь представляете, какое мне назначили наказание? Курорт прямо. Только вот на пляж не попасть. Это сержант строго контролировал, что бы я в плавках, которых не достоин, не купался. Все равно не плохо мне жилось. Так бы и прожил я всю учебку в «шоколаде», вернее в сметане и колбасе. Только приближалось распределение, а распределяли нас или в Мурманск или в Феодосию. Угадайте, куда я хотел? То-то. А значит замириться мне со сержантом нужно. Вот выбрал я время, что бы до распределения еще можно было себя зарекомендовать положительно, пришел к сержанту и, мол, товарищ сержант, тут вот, говорят у вас в этом году день рождения был и я бы хотел подарить Вам эти плавки. Сержант ответил, что он даже и не знает, стоит ли принимать подарок от нарушителя и салабона, который службы то толком не знает. Но я заверил его, что именно под его руководством я начал понимать, что такое служба и очень его прошу подарок принять. Нехотя приняв подарок, сержант сказал, что я сегодня в наряд не заступаю и могу пойти с отделением на пляж. Тогда я подумал, что служба моя налаживается. Но я же говорил, что умею ладить с начальством, а когда послушаете дальше поймете какую школу я прошел прежде чем так сказать. Самое интересное было именно на пляже, куда я опять попал после длительного перерыва. Всё было как и прошлый раз и так же девушки заворожено смотрели на заморские плавки, с той лишь разницей, что теперь эти плавки были не на мне. Наш сержант отправил нас купаться, а сам пошел гарцевать по пляжу, купаясь в девичьих восторженных взглядах. Когда мы вышли из воды сержант дал команду загорать и сохнуть и, осознавая, что все смотрят только на него, с разбега нырнул в набегающие волны. Купаться ему много не хотелось, в воде, ведь не видно какие у него классные плавки. Поэтому очень скоро наш сержант появился из морской волны как Афродита, ну вы знаете богиня любви у греков, причем в прямом смысле этого слова. Нет не такой красивый, но так же, как Афродита одет. Без всего. Только с разным эстетическим эффектом. Кто видел статую Афродиты, меня поймет. А кто не видел нашего сержанта, я расскажу. Явно его лепил не выдающийся скульптор и, скорее всего, не скульптор вовсе. Из всего самого выдающегося на нем были польские плавки подарок моего брата переподаренный мной с самыми лучшими чувствами. Но теперь после непродолжительного купания эти замечательные плавки превратились во что-то непонятное в крупную сетку, которая что покрупнее еще и могла удержать, но наш сержант и в этом плане был мелковат, а после холодной морской воды так и вовсе едва угадывался. Мало сказать, что всем на пляже было смешно. Хохот стоял необычайный. Сержант же думавший, что все на пляже вдруг узнали новый анекдот, спокойно расхаживал от одной компании девушек к другой, удивляясь, почему те вдруг хихикая и краснея, отворачивались. Тогда он решил покорить пляж своими спортивными упражнениями. Он вскочил на перекладину выполнил несколько элементов и вдруг соприкоснулся с перекладиной тем, что должно быть надежно защищено плавками. И ему пришлось посмотреть на свои плавки и осознать причину хихиканья и смущения женской половины пляжа. Что означал его крик на все побережье, вы уже догадываетесь. Он кричал: «Мииииитааааасоооов!!! Сгниешь в наряде!!!». Если брат хотел надо мной пошутить то шутка вышла на все сто.
Ну, дальше, все вернулось на круги своя. Кухня дом родной, колбаса в сметане, масло с хлебом. Вот только с распределением вопрос решать стало сложнее. Я выждал срок, когда до распределения осталось всего-ничего и пошел к замполиту, который всем распределением у нас ведал. Я записался к нему на прием, что бы у него было время поговорить с моим командиром отделения, который про польские плавки не забыл, да и вряд ли когда забудет. Что бы значит негатив в мой адрес у замполита уже был. Как только я к нему зашел, доложился по форме он листочек к себе, а там, я так понимаю, сержант мой уже все, что мне нужно написал, дескать, свет такого чудака, только на другую букву, не видывал. А мне только это и нужно: «Товарищ, капитан, у нас распределение намечается, вот я хотел попросить» не успел я договорить, как мне капитан как гаркнет: «Это кто тут просить будет? Этот разгильдяй (правда, с другими буквами, но с тем же смыслом) Митасов, просить будет распределения! Проси, проси только поедешь в Мурманск сопли морозить! Понял?». «Конечно, понял, - говорю ему,- только вы товарищ капитан уже не меняйте решение, пожалуйста». Глаза у капитана расширяются, а я радостно продолжаю: « У меня мамин брат командир части в Мурманске. Сами понимаете под родственником служить проще. Отпуск там, и вообще…». Но не успел я даже договорить, как увидел перед своим носом скрученную из замполитовских пальцев с пожелтевшими ногтями большую фигу. «А вот это ты видел? Под дядькино крылышко ему видите ли захотелось! И думать забудь про Мурманск! В Феодосию поедешь, понял!» И большими буквами поперек моего личного дела написал «Феодосия», и, поставив три восклицательных знака, кинул: «Пшёл вон!». Я давно ждал эту команду, потому, что уж очень тяжело радость было скрывать. Ну и потом полтора года в Феодосии, на берегу моря, фантастика.
-Ну, отпуск как же. Дадут?
-Конечно. Я же замкомэска попросил полетать в сентябре, что бы в отпуск перед новым годом с хорошим средним пойти.
-А вдруг действительно полетать даст.
-Ты Николая Георгиевича не знаешь. А у меня вон какой опыт общения с начальством.
В этот момент открылась дверь комнаты, где сидят отцы-командиры. Замкомэска окинул нас быстрым взглядом и остановился на нашем рассказчике:
-Митасов, оформляй отпускной.
-Ну, Николай Георгиевич, - слезно попросил Витя, и если бы мы не знали предыстории мы бы ни на секунду ни усомнились в том, что у него разом рухнули все планы.
-В отпуск, Витя, в отпуск! Все хотят полетать, а мне, что делать?

НЛ8 или вот такая геометрия

(Из рассказов старого пилота)
Ил-12 пришел в ГВФ в самое время. Вначале пятидесятых спрос на воздушные перевозки обгонял производство самолетов бешеными темпами. Но производство самолетов так же быстро обгоняло «производство» пилотов. На каждый экипаж приходилось как минимум два самолета, пассажирский и грузовой. Можете представить себе какие нагрузки приходились на пилотов. Санитарные нормы по налету часов еще не были введены, так, что мерилом максимальной нагрузки была не просто усталость, но смертельная усталость всего экипажа. Вот и получилось, что мы практически двое суток были за штурвалом. Вылетев и родного Новосибирска, с разной продолжительностью стоянок в Омске, Свердловске, Внуково мы опять оказались в Свердловске. Сразу же после нашей посадки Свердловск закрылся чисткой полосы, и мы вынуждены были отправиться в профилакторий. Поскольку мело от Урала до Карпат, профилакторий был переполнен. «Мест нет, - встречала экипажи уже не дежурная, а начальник профилактория, - Подождите в холле, через 3-4 часа москвичи должны уйти и мы вас заселим». "Какие три часа? Мы с ног валимся, а полетим, как только метель прекратиться, то есть в любой момент". Начальник была женщиной понимающей, да и вид наш о многом говорил:
«Берите раскладушки и в мой кабинет! Горничная застелет, пока пообедаете. Всё одно я вместе с дежурной сижу».
Все бы и хорошо, только у начальника хозяйство беспокойное, да ещё когда в порту ситуация сбойная. Через каждые пять-десять минут в кабинет врывалась очередная горничная, уборщица или медсестра будив экипаж громким: «Маривна!», потом стуком в дверь, потом таким же громким: «Ой!» и еще более громким: «Извиняюся!». Когда это продолжается в течение часа и мозг раскалывается между положенным сном и вынужденным пробуждением хочется бросить в каждого входящего чем-то тяжелым, хотя бы словом. Первым не выдержал механик: «Все щас первую же открывшую дверь прибью, хоть немного поспим, пока милиция приедет!».
В это вмешался штурман, которого включили в наш экипаж только на этот рейс с целью проверки самолетовождения у второго пилота:
«Мужики, ложитесь и спите спокойно. Я сейчас прекращу эту вакханалию. Только не мешайте!»
После чего он привычным движением вытянул из своего портфели НЛ-8. Навигационную линейку. Механик понял, чем получит в глаз следующая заглянувшая физиономия и мирно уснул. Командир со вторым пилотом, молча, наблюдали за экспериментом. Интерес переборол сон.
Штурман же в это время взял навигационный инструмент, который из названия уже было понятно, имел форму линейки и был длиной 30 сантиметров. К чему такая точность вам станет понятно из дальнейших событий. Данный необходимый на борту самолета инструмент, но непонятно как могущий помочь выспаться экипажу, штурман засунул под одеяло и поставил таким образом, что простыня, которой навигатор укрывался, стала иметь вид палатки. Только вот главной опорой этой, если так можно выразиться палатки, хоть и была линейка навигационная марки НЛ-8 тридцати сантиметров длинной, но догадаться об этом мог только тот, кто наверняка знал о возможности подобного использования этого навигационного инструмента. У того же, кто про навигационные линейки представления не имел, возникали сааавсем другие мысли по поводу возможной опоры этой палатки. Заглянувшая же очередная работница профилактория не только не знала о возможности подобного использования НЛ-8, но и вообще о существовании прибора под таким названием не знала. Поэтому привычное «Маривна» прервалось сразу же на первом слоге. Тишина была столь непривычной, что был слышен сдавленный выдох неудачной посетительницы кабинета начальника профилактория. Дверь очень медленно и очень тихо закрылась, потом ещё очень тихий контрольный просмотр и тишина, которую прервал спокойный голос штурмана:
«Потерпите мужики. Еще минут пять и выспимся».
Действительно, через несколько минут дверь так же тихо приоткрылась. В щель приотворившейся двери был виден с десяток любопытных женских глаз. Выдержав правильную паузу, куда там Станиславскому со всеми его мхатами, наш несостоявший герой женских грёз вытащил из-под простыни прибор, навигационный естественно, на обозрение любопытных женских глаз со словами:
«Ложная тревога девчонки, это НЛ-8!».
А потом добавил уже нам:
«Все мужики, можно спать!»
Двухсуточная усталость мигом навалилась на нас, и глубокий сон вытер из сознания все случившееся. Только уже перед вылетом, когда мы сидели в столовой, о происшедшем напомнил сдавленный женский шепот невидимых собеседниц, что доносился из кухни:
«Вон тот, худенький! По виду и не скажешь», - мечтательный восхищенный шепот.
«По виду никогда не скажешь», - отвечал шепот опытный.
«Так сказали же, что это линейка была!», - прошелестел совсем юный шепоток.
«Много ты в линейках разбираешься! Иди мой посуду! - цыкнул шепот опытный. А потом добавил: - Мне бы такую линеечку да геометрией позаниматься хотя бы вечерок. На одни бы пятерки училась! »
Много поколений сменилось в авиации, но слава о могучей силе сибиряков живет и поныне и не токмо на Урале.

Почему мы не встретились?

Почему мы не встретились?

Эта история началась в ресторане L’Ataverna. Ужин был включен в программу обучения, то есть никто из присутствующих за него не платил. Это было ещё одной маленькой причиной дружелюбной и непринужденной обстановки. Хозяева, Жюэль и Жирар, сразу же попали  под очарование единственной дамы, жены Пьера. Она, так же как и её муж, капитан ливанской авиакомпании излучала обаяние. Обаяния этой пары было столь велико, что его хватило бы на население небольшой страны. И хоть Ливан и был именно такой страной, я почему-то подумал, что обаяние это черта присущая всем ливанцам.  Жена Пьера была красива, как только может быть красива женщина, прожив 29 лет в счастливом браке и любви. Счастливый брак у любой женщины написан на лице. Иногда люди удивляются, как это некоторые женщины с годами становятся краше. Я достоверно знаю, что счастливая женщина всегда краше с годами. Молодость и природа могут сделать женщину привлекательной, красивой же женщину делает только любовь.  

Мы сразу же простили хозяев,  за то, что наша кампания распределилась по языковому принципу: франко – англо говорящие хозяева французы и ливанцы оказались за круглым столом, а русско и немного англо говорящая часть нашей кампании за практически соседним, хоть и присоединенным столом. Беседа поэтому разделилась и только Александр, со своим довольно приличным английским, периодически связывал наше рассоединявшееся застолье. Ресторанная беседа большой кампании это как ещё одно ресторанное блюдо. Немножко юмора: блюдо будет хорошим при умеренной дозировке шуток и правильной на них реакции. Чуть-чуть о своих странах, естественно, если кампания интернациональная. Легко ругнуть политику, но только вообще и никаких частностей. Спорта можно много, им, как маслом кашу, беседы не испортить, но только при условии, что никто под эту тему не скучает. Затем добавляем комплементы женщинам, присутствующим и нет. Получившееся блюдо стоит периодически  подогревать общей темой, чаще всего профессиональной и обязательно, постоянно и ненавязчиво, хвалить хозяев. Лучше не прямо, а опосредовано через местную кухню, хороший климат, достопримечательности.  При соблюдении пропорций блюдо понравиться всем присутствующим. И украсит любой стол.

Когда тема очередной раз коснулась достопримечательностей, я спросил про Экзюпери.

-Он ведь бывал здесь!? – очевидный факт я смягчил вопросом на случай, если наши гости, что невероятно, не в курсе.

Жирар посмотрел на меня вопросительно и слегка удивленно. Я уже порадовался вопросительной интонации и уточнил:

-Антуан де Сент-Экзюпери.

Жирар уточнил своё удивление:

-Вы читали Экзюпери?

Вопрос застал меня врасплох. Но потом я понял, что здесь в Тулузе, где обязательно ещё живут люди, которые общались с непосредственными участниками событий описанных в его романах, где географические названия, которые будят воображение жителей других стран и континентов, это просто конкретные адреса, по которым могут проживать наши собеседники или их друзья, здесь, скорее всего, трудно понять величину и значимость этого человека, который по счастью был нашим коллегой.  

-Странно быть авиатором и не читать Экзюпери, - ответил я.

Мой ответ, очевидно, понравился Жирару и он рассказал, что если стать спиной к Капитолию, то в правом дальнем углу площади мы увидим гостиницу Grand Balcon, где в 32-м номере останавливался Экзюпери, а в 20-м Мермоз и туда служащие отеля могут пустить, если номер свободен. Да я оказался прав. Жирар назвал знакомые мне с детства имена, так как он назвал бы имена своих приятелей.

Наше обучение инструкторскому ремеслу шло своим чередом, но попасть в желаемый 32-й номер я так и не смог. Не скажу, что я расстроился по этому поводу, но вопрос остался. Почему? Почему мы не встретились?

Как-то мы вернулись из учебного центра в двенадцатом часу ночи. Желание спать заглушалось чувством голода. У Александра верх взял сон, я же ещё не отошёл от напряжения учебного процесса и понимал, что заснуть сразу не смогу. А потом бороться с голодом придётся до утра. Поэтому решил перекусить.  Благо рядом с нашим отелем, буквально в двух шагах, находилась площадь Сент Жорж. Очень уютное место с большим количеством кафе и ресторанчиков. Правда в столь поздний час почти все они уже были закрыты или закрывались. Я устроился за столиком на улице прямо у входа в небольшой ресторанчик, что на углу с улицей Бульбон. Молоденькая улыбчивая официантка, подавая меню, предупредила, что кухня уже закрыта, но, очевидно, мои глаза лучше меня сказали о моем голоде, добавила, что попробует поговорить с поваром. Для меня сегодняшний день складывался очень хорошо, поэтому я был уверен, что повар так же окажется работящим. Мою уверенность подтвердила милая официантка, когда спросила, какой стейк я буду и извинилась, что из вин остался только красный гайяк.  

Бокал хорошего красного вина с ароматным твердым сыром поздним осенним, но теплым, вечером в одном из самых уютных мест в мире, что ещё нужно чтобы не отнестись к временному пребыванию на этой планете, ещё именуемому жизнью, с теплотой и радостью?  За столиком напротив сидели и мило болтали две француженки лет тридцати. Явно подруги. Явно одна замужем, а  другая нет. Явно обе завидовали друг другу. О чем интересно могут разговаривать две школьные подружки в двенадцатом часу ночи за бокалом вина через десять лет после окончания школы?

«Жаль, что не знаю французского», - подумал я.

-Та, что курит, Николь. Она замужем. А Мари нет.  Они вместе учились.

-Я знаю. Николь не любит мужа. Но не знакомит его с подругой, боится потерять, - ответил я внезапному собеседнику, - Странные они эти женщины.

-Женщина не может быть странной. Женщина и есть суть этого мира. Мы же, мужчины, испорчены логическим мышлением. А разве есть в этом мире хоть что-то, что можно объяснить логикой? – из больших, чуть навыкате глаз струилось обаяние, - Вот возьми хотя бы себя. Ты хочешь задать мне вопросы, на которые уже давно нашел ответы. Это логично?

-Но это мои ответы!

-Человеку всегда нужны только его ответы.

-Но в чем тогда суть общения, без которого немыслимо человеческое существование?

-В том чтобы найти свои ответы.

-А как получилось, что твои ответы очень многие считают своими?

-Всё очень просто.  Нужно быть абсолютно честным с самим собой.

-Это непросто.

-А если врать себе? Это проще? Ну, сумел ты себя обмануть! - он покрутил в руках бокал вина, но не пригубил.

Я так же поднял свой бокал. Огни ночной площади растворились в вине. Несколько глотков прохладного вина немного согрели. Настоящее становилось всё более реальным.

Собеседник любовался растворенными в вине янтарными огнями ночной площади. Не отводя глаз от бокала,  он продолжил:

-Возьми это вино. Какие этикеты не прикрепи на бутылку, но достаточно одного глотка, чтобы понять, что оно из себя представляет. Так и человек, в общении он всегда только тот, кто он есть на самом деле. Но я с тобой согласен, быть честным это непросто. С самим собой быть честным непросто вдвойне. Но если ты имеешь такую наглость считать, что твои слова, твои мысли интересны ещё кому-то кроме себя любимого, ты просто обязан быть предельно честным. Слово, сказанное, а тем более написанной тобой, как глоток вина всё равно покажет, кто ты есть.

Собеседник молчал недолго:

-Вот ты хотел спросить, зачем я убил Фабьена, не так ли?

-Так я хотел спросить много лет назад, когда читал «Ночной полет» в первый раз, - начал я, немного оправдываясь, - но с тех пор я много прожил, много пролетал.

Неподдельный интерес моего визави, хорошее вино, уютная площадь располагали к искренности. Я не знал, сумею ли переложить на слова те эмоции и мысли, что давным-давно породило во мне творчество этого человека, что думано-передумано, в полете и на земле, но я знал, что попытаться обязан.

-Я очень долго летал на одномоторном самолёте. Это очень важно, - мой собеседник утвердительно кивнул, но сделал это медленно, как бы боясь сбить меня с мысли, - Когда читаешь твои произведения, то явно слышишь за текстом звук одного, именно одного, мотора, который есть твоя единственная опора в небе, а значит и в жизни. Именно наличие очевидного обязательного условия  твоего существования, в нашем случае работы мотора самолёта, привносит в обыденность нашей профессии постоянную тревожную нотку.  Именно обыденность опасности заставляет пилота всегда анализировать любые события связанные с полётом с профессиональной точки зрения. Поэтому и вопрос мой с тех давних пор изменился. Я хотел спросить, не зачем ты убил Фабьена, а зачем ты убил Фабьена так?

-Хорошо, что тебе, по крайней мере, не нужно объяснять, что рассказывать о жизни не говоря, о смерти невозможно. Тем более об авиации. Тем более об авиации, когда сама авиация моложе тебя. В наше время не вернуться из полёта было так же реально, как, допустим, в ваше время попасть в дорожное происшествие. Когда реальная опасность становится обыденной, возникает другое отношение к жизни. Больше её жизнь ценишь. Не в смысле дорожишь ею, а в смысле пытаешься наполнить содержанием. Больше ценишь своих друзей, поскольку понимаешь, что каждая встреча может оказаться последней, а каждое расставание может оказаться прощанием. Хотя может быть это самый лучший вид прощания.

Собеседник не отвел глаз, но взгляд я его не ощущал. Пауза затягивалась, превращаясь в приглашение к общению. Я принял это приглашение:

-Это я прекрасно понимаю. Даже если бы я никогда не держал в руках штурвал самолёта, то я бы всё равно понял, о чём ты говоришь. Потому что ты писал не об авиации, а о жизни. Просто в твоё время именно авиация была самым концентрированным проявлением жизни, - я едва запнулся о пристальный взгляд, но ощутив, что взгляд был не только пристальным, но ободрительным, продолжил, - Но всё-таки как профессионал хотел тебя спросить, зачем ты убил Фабьена так? Мы же расстаёмся с ним, когда ещё не всё потеряно. Ну, выше облаков, ну потерял ориентировку и не знает, что под ним. Но мотор-то работает! Самолёт хоть и потрёпан бурей, но летит! Бери направление в сторону моря и, когда будешь уверен, что под тобою уже не горы снижайся по одному метру в секунду…

-?

-… по двести футов в минуту. Как только увидел волны, курс в сторону берега. Я понимаю, что это не гарантирует безопасного исхода, но это шанс. А пока у пилота есть шанс, он для нас жив.

Глаза собеседника показывали, что разговор шёл по его сценарию и ему как шахматисту в отличной ситуации приходится выбирать лучшие продолжение из очень хороших вариантов.

-Ну, во-первых, тот, кто не вернулся из полёта, для нас всегда жив.  А, кроме того,  мы должны расстаться с Фабьеном именно, когда он ещё жив. Читатель, если ты хочешь чтобы он был участником тех событий, о которых ты рассказываешь, не должен быть в стороне от твоих героев, а тем более быть выше их. Что же получается, ты уже достоверно знаешь о смерти героя, а в других персонажах живёт надежда. Можешь ли ты, читатель, сопереживать вместе с ними? Будешь ли ты в этом случае соучаствовать в происходящих, в смысле описываемых, событиях? Естественно нет. Поэтому я просто поставил тебя в равное положение с моими персонажами. Это, по-моему, справедливо и по отношению к ним и по отношению к тебе.

Он замолчал. Поставил бокал. Потом посмотрел мне в глаза:

-Надеюсь, ты, именно как профессионал, тоже знаешь, что делать, так не стоит. Вернее не стоит попадать в ситуацию, когда тебе придётся поступать таким образом. Поверь мне, русская рулетка это детское развлечение по сравнению со снижением по сто-двести футов в минуту в облаках над незнакомой местностью. И поверь мне погибнуть в такой ситуации не самое страшное.

Льдинки в глазах сверкнули только на одно мгновение и растаяли. Собеседнику явно было приятнее находиться здесь в уюте теплой, хоть и осенней, ночной площади, чем, хоть и мысленно, над североафриканской пустыней в облаках.

Паузы в  разговоре бывают разные.

Бывают неловкие паузы, когда молчание, превращаясь в тишину, давит тоннами своего веса. Неловкая пауза разряжает атмосферу беседы и с каждым мгновением становится всё тяжелее и продолжить разговор и прервать его.

Паузы бывают вынужденные. Необходимость ответить на телефонный звонок, сделать заказ, ответить на приветствие создаёт пространство, которое заполняется желанием не упустить смысл, настроение, атмосферу общения.

Паузы бывают естественными. Тишина, заполненная ритуальным действием, таким как, раскуривание трубки, созерцанием бокала с растворённым в соке виноградной лозы солнцем, протиранием абсолютно чистых стекол очков, а то и просто любованием объектом достойным внимания собеседников, будь то заходящее солнце или линия бедра стройной женщины, красивое авто или кусочек неба плавающий в луже,  для талантливого собеседника это ещё один неотъемлемый, наряду со словом, интонацией и смыслом, элемент великого действа, которое ещё зовется общением, разговором, беседой.

Но ещё паузы бывают органичными. Это происходит тогда, когда общение получается и собеседники не просто делятся своими знаниями и мыслями, а новые знания и мысли рождаются прямо в процессе беседы и пауза в таком разговоре наилучшее время для рождения великих замыслов, гениальных мыслей и откровений.

Эта пауза заполнялась тихим шумом ночной площади, янтарным светом фонарей, заблудившимся в изумруде крон старых платанов, влажным ароматом  теплого осеннего воздуха смешанного с запахом жареных каштанов, вечерним бризом то ли Атлантики, то ли Средиземноморья удалившимся от побережья на неприличное расстояние.

Это пауза наполнялась целесообразностью, как наполняются неотвратимостью ливня грозовые тучи, как наполняются энергией будущей жизни почки деревьев ранней весной, как наполняются предощущением любви юные сердца, когда приходит время.

Но  пауза отличается от тишины именно тем, что она должна закончиться.

-Если все так просто, то мы давно должны были бы знать ответы на все вопросы. Между тем это не так. Человечество движется вслепую из одного тупика в другой тупик. И только до того как в очередной тупик упирается, считает что идет по пути прогресса.

-А почему ты решил, что всё просто? Это очень непросто иметь смелость задавать себе вопросы ответы, на которые могут очень не понравиться. Это очень непросто игнорировать эмоции и желания когда даешь себе ответ. Человеческая натура и есть единство эмоций, желаний и интеллекта. Поэтому и тяжело, во-первых, отключить эмоции и желания, когда даешь ответ на важный вопрос, а, во-вторых, быть уверенным, что на ответ ни эмоции, ни желания не повлияли. Только подлинная жажда постижения истины способна дать смелость и силу сделать  это. Так что всё это очень даже непросто.

-Тебе это удалось?

-Трудно ответить на твой вопрос.  Думаю, что иногда удавалось, но это очень трудно отличить настоящее откровение от иллюзии, тем более от иллюзии красивой или желанной. Но я верю, что иногда у меня получалось открывать людям глаза на самые простые вещи. Благо у меня хватало искренности задать себе вопросы, смелости ответить на них и наглости считать, что это интересно кому-либо кроме меня.

-А на какие вопросы ты не получил ответ?

-На те, что не сумел задать…

В этот момент я понял, что чувствует кладоискатель, который после долгих томительных поисков, полных надежд и разочарований открывает сундук с несметными сокровищами.

Да, ничего он не чествует! Он просто хватает самую блестящую вещь. И не для того, чтобы ею обладать, а для того чтобы убедиться в реальности сокровищ,  для того чтобы просто  соприкоснуться с ними. И я как тот кладоискатель выпалил:

-А что есть любовь?

-В том смысле, что ты хотел спросить: Любить означает уметь прощать недостатки.

-А что есть другие смыслы?

Собеседники улыбнулся той улыбкой, что часто адресованы детям. Искренней и немного снисходительной:

-Странные мы всё-таки. Охватить умом своим Вселенную, понять, что она бесконечна, это для нас элементарно. А понять, что также бесконечны такие близкие нам вещи как Любовь, Вера, Радость мы не можем.

-Вселенная так велика, так далек от нас её край, тем более несуществующий, что очень даже комфортно поверить в её бесконечность. Тем более что поверить в конечность Вселенной вообще невозможно. Когда же мы касаемся непреходящих для нас вещей, мы не можем быть от них на расстоянии. Ни в пространстве, ни во времени.  Поэтому и оценивать их очень сложно. Но мне не нравится твой ответ.

-?

-О каких недостатках может идти речь, когда мы их просто не видим по определению. Какие могут быть недостатки у объекта любви, когда сама любовь забирает разум в обмен на чувства?

-Ты спросил о Любви, а сам говоришь о Влюбленности.

-Даже если согласиться, что Любовь и Влюбленность не есть одно и то же, то влюбленность как начало Любви ты же не сможешь отрицать.

-Любовь, конечно же, может родиться из Влюбленности, что вообще-то не обязательно. Потому что  Любовь может родиться из многих других вещей. Например, любовь может родиться из уважения, восхищения, жалости, общности интересов, безысходности, в конце концов. А когда Любовь уже родилась, она немыслима без умения прощать. Умение прощать это вообще единственная преграда на пути превращения человека в зверя. Когда ты прощаешь, мир становится лучше.

-Но есть вещи, которые нельзя прощать!

-Есть вещи, которые нельзя допускать, но нет вещей, которые нельзя простить. Потому, что прощают не «вещи», в смысле поступки или действия, а прощают человека.

-По-твоему любой человек достоин прощения, какой бы поступок он не совершил?

 -Прощение нужно не грешнику. Прощение нужно тебе самому. Грешнику же нужно покаяние. И поверь мне покаяние, истинное раскаянье,  есть самое большое наказание и прощение вины одновременно.

Голос собеседника, его тембр, его интонации наполняли смысл сказано такой энергией, что мелкие вибрации пронзали все моё существо, рождая понимание.    

Очевидно, что этой энергии было очень много для меня, потому что захотелось изменить тему разговора на более приземленную. Если можно назвать приземленной тему профессиональную, тему летания.

-А вот  такой вопрос. Мы сейчас летаем на суперсовременных самолётах… - я вынужден был остановиться, столь откровенно снисходительно-ироничная улыбка была ответом на мои слова.

-Во все времена мы летаем на самых современных самолётах. Просто им сопутствует разная современность. Поверь, твои внуки будут удивляться древности тех самолётов, что тебе приходится пилотировать, - объяснил свои эмоции собеседник.

-Я не об этом. Я о том, что даже в наше время, невзирая на надежность самолетов и комфорт пилотских кабин, представителям нашей профессии приходится мириться со многими неудобствами и лишениями. Это и график работы, и зависимость от погоды, и физические нагрузки. Впрочем, ты не хуже меня об этом знаешь. Тем более в твое время к этому можно было добавить и колоссальные неудобства рабочих мест, серьёзнейшие опасности для жизни. И, тем не менее, недостатка в желающих заняться этим ремеслом никогда не было. Я понимаю романтическо-героический ореол летной профессии, который по большей части не имеет ничего общего с действительностью, но на который клюют молодые и не очень люди, только решившие приобщиться к общности «человеков-летающих». Но, даже  хлебнув с лихвой реалий лётного труда, большинство остаётся. Как такое может быть?

-А ты себя спроси. Ведь это вопрос и к тебе. Поди, не первое десятилетие линеешь воздушное пространство над разными частями света?

-Пробовал. Не могу ответить, что за причина, что за магнит держит. Притом, что и возможности сменить профессию были, и недостатки вижу. И сказать, что «Богом дано летать» не могу. Всего добивался в профессии через труд. И, тем не менее, держит.

Улыбка на сей раз была доброй, как улыбка щедрого человека, который не только получал удовольствие от своих щедрот, но и понимал, что его дары оценят:

-Каждый полет это переход в другое состояние, в другое измерение. В тот самый момент, когда на крыле появляется подъемная сила и колеса уже не давят на нашу планету с силой равной весу самолёта, происходит чудо. И, несмотря на то, что это чудо происходит при каждом взлете в строгом соответствии законами аэродинамики, я не могу назвать это чудо маленьким. Это самое настоящее чудо, когда не только самолёт меняет среду обитания, но и ты сам переходишь в другое состояние. Именно этот процесс перехода или изменения состояния больше всего привлекает людей. Именно поэтому любил летать Джонатан Ливингстон, хотя напрямую об этом и не сказал. Поверьте мне, когда мы летим, мы становимся другими. И этими другими мы себе нравимся больше.

Становились тише звуки ночной площади. Заблудившийся в предгорье Переней ночной бриз то ли с Атлантического, то ли со Средиземноморского побережья, покинул узкие улочки и площади розового города, очевидно осознав, что действительно далековато забрался. Листва старых платанов успокоилась, спрятав в кронах свет фонарей. Подружки, что сидели за соседним столиком прощались, что бы каждой уйти в своё одиночество.  Ресторан заканчивал свою работу, но приветливая официантка только спросила, не принести ли мне ещё вина. Потом посмотрела на нетронутый второй бокал, спросила:

-А что же Ваш приятель?

-К сожалению, мы с ним разминулись…

Тонкая белая линия

Ты спрашиваешь, кто такой линейный пилот. Зачем тебе это? Ты хочешь стать линейным пилотом? Тогда слушай. Представь себе очень широкую дорогу. Представил? Так вот теперь нужно представить дорогу в десятки раз шире. А теперь представь, что по краям этой дороги крутые обрывы. Это ты представил, что такое авиация.

Где-то на краю у обрыва испытатели проверяют на прочность новые машины и себя. Там же недалеко от них военные летчики рискуют своими жизнями и угрожают чужим. На другой обочине тоже возле обрыва наслаждаются самосовершенствованием и ведрами хлещут адреналин различные авиа спортсмены и авиа экстрималы. Подальше от обрыва любители. Как подальше? То осторожненько посерединке, то почти возле пропасти. И так пока не поумнеют или в пропасть не свалятся. Еще чуть подальше от края бизнес авиация. Насколько далеко от края зависит  от ума и настроения хозяина и от принципиальности и профессионализма капитана бизнесджета. От края к краю шарахаются представители специальной авиации. Они конечно трудяги и мастера, и рискуют они подходить к краю только по необходимости. Спасти человека, потушить лесной пожар, защитить урожай. Поэтому они, как и испытатели, и военные там, у края своим делом занимаются.

А что посередине этой дороги? Не видишь? Смотри внимательно. Тонкая белая линия. Такая тонкая, что ты увидел не сразу.  А её не только видеть нужно, но и жить по ней в небе, летать только по ней по этой линии.

Почему? Места-то вон, сколько от края до края? А потому что ты линейный пилот! И, значит, отвечаешь не только за себя, но и за пассажиров, которые и жизнь тебе доверили и деньги платят, чтобы ты мог зарабатывать любимым делом. Да-да, любимым! Если это не любимое дело, то будет очень трудно. Авиация она как жена. Можно жить с нелюбимой женой? Можно, но только и тебе и жене плохо будет. Поэтому или выбирай любимую, или полюби избранную. Или не стоит портить жизнь ни себе ни ей. Так и с авиацией. Если сможешь без неё обойтись, не стоит жизнь с ней связывать. А связал, хочешь ни хочешь, придется всего себя отдавать.

А что взамен? Хороший вопрос. А я тебе тоже вопрос задам. В любви, что мы получаем взамен? В любви мы получаем радость от того, что любовь у нас есть или была. Так и авиация. Это радость иметь возможность называть небо своим рабочим местом. Понимать, что тебе позволено, находится в небе как хозяину, как труженику, а не как временному посетителю, быть частью авиационного братства и испытывать радость от этого. Получать удовольствие от постижения профессии. Это ведь непрерывный процесс. Только, когда зеленым новичком подходишь к крутому склону горы под названием «профессия пилот» думаешь, что вот совсем недалеко находятся те, кто постиг все тайны летного мастерства. А проходит немного времени и понимаешь, что здесь, на этом этапе продолжают учиться, продолжают постигать летное мастерство. Нужно, оказывается, подняться ещё на ступеньку и вот там… Ан нет. И здесь учиться нужно. Даже когда сам учителем становишься, не перестаешь учиться. Да, что там не перестаешь! Понимаешь, что учиться нужно еще больше. Профессионалом, по большому счету, становишься именно, когда понимаешь, что учиться нужно всю летную жизнь.

Конечно, ты можешь спросить, чему это такому нужно учиться, если ты сегодня выполнил успешно полет. Перевез своих пассажиров безопасно, комфортно, по плану, по расписанию.

Тоже хороший вопрос. Давай вернемся к нашей дороге, с которой мы начали. Я уже говорил. Что вся жизнь линейного пилота это тонкая белая линия строго посередине дороги, что зовется авиация. И почему скажите мне на милость нельзя сделать шаг в сторону? Там тоже безопасно. Смотрите как далеко от края, возле, которого люди тоже летают?

А потому нельзя нам уходить от этой тонкой белой линии, что шаг в сторону определяет не столько расстояние от самого безопасного места, сколько направление твоего движения. И это движение от безопасности, это снижение надежности твоего полёта. Это снижения надежности тебя как линейного пилота. А единственным критерием профессионализма линейного пилота является его надежность.

Сделав шаг в сторону, ты с большой долей вероятности сделаешь через время следующий. И следующий. И следующий. И все это шаги в сторону пропасти. И все они кажутся безопасными, пока при очередном шаге не ощутишь отсутствие опоры. И это не мои фантазии на тему «Как запугать новичка». Это мой опыт жизни в небе говорит. Много линейных пилотов по разным причинам решали, что эта тонкая линия для них тесновата. Решали, что показать свое мастерство себе и другим, что хорошо заработать, что получить острые ощущения можно только за её пределами. Там на краю. У пропасти. Это кончалось печально. Всегда.

Хороший линейный пилот, это тот, кому нечего героического про свою работу рассказать. Хороший линейный пилот это тот, кто всегда готов к неприятностям, но они, неприятности, его минуют. Потому, что хорошему линейному пилоту везёт.

Ты, что думаешь, везение наше от нас не зависит? Не знаю, как в других случаях, но в работе линейного пилота удача очень даже зависима от самого пилота. И нет в этом ничего сверхъестественного или мистического. Хочешь, что бы удача тебя любила, запомни два правила: будь готов к неприятностям и умей быть благодарным, за то, что неприятности тебя миновали. 

А как это делать? Очень просто. Ну, был, допустим, у тебя хороший рейс. Это в смысле, что и вспомнить нечего. Всё штатно, по расписанию. Настроение хорошее. Так ты после этого поблагодари своих коллег и пожелай себе и им, чтобы так всегда было. И будет.

Беда наша в том, что именно отклонения от нормы будоражат наши чувства, вызывают наши эмоции. Очень плохая погода, отказы и неисправности, предельные режимы. В общем, все, что требует от нас предельной концентрации. Эти ощущения мы подсознательно и желаем испытать, эти наши желания и сбываются. Как впрочем, сбываются все наши желания. А потом ещё и удивляемся, что удача-то от нас уходит. И объясняем себе, что она, удача, непредсказуемая. А что здесь непредсказуемого. Удача приходит к тому, кто её ждет.

Но и готовым к неприятностям нужно быть. Потому как удача не любит того, кто только на неё и уповает.

Что ты ещё хочешь спросить? Хороший ли я линейный пилот? Я тебе скажу так – летная работа это экзамен длиною в летную жизнь и сказать, что ты хороший пилот можно только, когда сдал этот экзамен. Поэтому между словами «я» и «хороший пилот» может стоять  глагол только в прошедшем времени. А пока ты летаешь, ты всё ещё сдаешь экзамен. Я всё ещё сдаю этот экзамен.

ПАНХ (Рассказал FLYER)

Помощь Авиаторов Народному Хозяйству 

В те незабвенные времена, когда пилоты еще участвовали в субботниках в качестве дворников, а также, помогали, в меру сил, сельскому хозяйству, пришла в чью-то светлую голову мысль отправить работников нашего авиапредприятия в колхоз на посевную.

Я оказался в передовом отряде состоявшем, кроме меня, из командира Ан-2 и авиатехника.

В отделе кадров нам посоветовали вспомнить, не имеется ли у нас какой нибудь сельскохозяйственной специальности, лучше механизаторской – больше заплатят.

Двое в прошлой жизни оказались трактористами, я же вспомнил, что когда-то после школы меня зачем-то посылали на курсы комбайнеров, по-моему, я даже на занятия сходил пару раз.

В колхоз нас забросили «Кукурузником», поселили в заброшенной: то ли больнице, то ли школе – железными койками без матрасов жилище напоминало казарму.

После собеседования Инженер распределил нас по машинам: авиатехнику, реально учившемуся в ПТУ, достался К-700, КВСу Ан-2 - гусеничный трактор «ДТ-75», мне же предложили комбайн.

« А зачем комбайн – осторожно поинтересовался я – мы же ещё только сеем?»

Мне доходчиво объяснили, что это специальный комбайн - на местном слэнге – Луноход, лишенный той здоровенной круглой хрени, которую они называли – «мотовилы», и моя задача будет состоять в том, что бы, загрузив в бункер семенное зерно, в нужный момент подъезжать к опустевшей сеялке и дозаправлять.

Что бы долго не живописать подробности нашего быта, скажу лишь, что в первый же вечер нас пришли бить представители молодежного крыла местных хлеборобов, но сраженные нашим гостеприимством, после «третьей» поведали о цели своего визита: отомстить за поруганную честь их товарища, у которого, в воспитательных целях - ввиду беспробудного пьянства, Инженер отнял его любимый «Кировец», который и был отдан в наш отряд.

На следующее утро авиатехник на переходящем тракторе влился в ряды бойцов за урожай, мы же с КВС еще три дня сидели на машинном дворе, пытаясь вернуть к жизни порядком заржавевших стальных коней. В конце концов, нам это удалось и мы даже пригнали их на полевой стан, правда - меня с комбайном тащили на буксире.

КВС ушел с головой в работу, мне же досталась «халява» - спать в вагончике ожидая условного сигнала на дозаправку, но они как-то и сами справлялись.

От скуки и для поддержания навыка я ежедневно выполнял несколько заходов «по коробочке» пытаясь приноровиться к раздолбанному рулевому управлению Лунохода. Так прошла неделя. Я ещё не вполне овладел секретами мастерства, как бригадиру надоело нести ответственность за меня и агрегат, и он приказал мне отогнать его, от греха подальше, обратно на машдвор. В своем напутствии он посоветовал мне соблюдать предельную осторожность при езде по шоссе, ибо еще не было, на его памяти, сезона, когда бы это чудо техники не сваливалось в кювет при попытке удержаться в узких рамках дороги. Механизаторы, не без ехидства, пожелали мне счастливого пути.

«Если есть риск упасть в кювет - лучше сразу по нему и ехать» - решил я, помня о приоритете безопасности над понтами, и двинул по степи вдоль дорожной насыпи.

Часа через два, покрывшись пылью и порядком вспотев от необходимости постоянно крутить в разные стороны руль, пытаясь ехать прямо – триммированию этот агрегат не поддавался в принципе - я достиг ворот машинного двора.

Заспанный мужик в телогрейке распахнул ворота и вялым жестом сказал: Welcome!.

Строго придерживаясь воображаемой «осевой», я пересек линию ворот и зарулил на место стоянки.

Истошный вопль Заспанной телогрейки застал меня в тот момент, когда я, спустившись по трапу, с чувством исполненного долга пинал огромное колесо стального друга.

Нечленораздельно матерясь и красноречиво жестикулируя, мужик пытался донести до меня нечто важное.

Устремив взгляд в направлении его мозолистой руки, я все понял: внушительная металлическая громада ворот, чем-то напоминавшая Триумфальную арку, валялась на земле – при заруливании я не учел габаритов торчащего справа бункера комбайна.

Я не знаю, почему не услышал грохота их падения – наверное, уже тогда «косил на диагноз».

Когда мои коллеги, также, внесли посильный вклад в фонд будущего урожая, сумев последовательно «запороть» движки сначала «Кировцу, а потом «ДТ-хе» - нашу миссию в колхозе можно было считать выполненной.

Я стесняюсь приводить здесь те слова благодарности, которые кричал нам вслед Инженер, но больше нас в колхоз не посылали.